49. Здравствуй, Сибай! - продолжение.

     Арбу я нагнал у самых ворот. Пристроился чуть сбоку и сзади, ожидая своей очереди. На входе в длинный темный арочный проход стоял целый гурт стражников. Они выборочно досматривали и проверяли входящих в крепость. Понять, что это военная охрана, можно было по их одинаковым бронированным халатам до пят и боевым мечам на поясах. А их взгляды и осанка подсказывали, что мечи свои они носят не для украшениея.
    Времени что-либо сделать или придумать у меня оставалось все меньше - за спиной уже слышны были голоса рухаев, вежливо требующих у пешеходов уйти с дороги. Перед бабкой шли два подростка. Они предъявили страже кусок овечьей шкуры со свежим оттиском какой-то печати.
   - Дам дахыку... Кхшлек-хе.* (мурей. К плотникам. Проходите.) - узнав печать одной из артелей, выдававших в пригороде направления-пропуска, страж отступил с прохода. Юноши ускорили шаг, воодушевленно приступив к обсуждению халата и оружия проверяющего. Видимо, несмотря на свое распределение к плотникам, они не оставляли надежды в будущем сменить топор и ножовку на армейскую выправку и долю военного. Храни их Тэя...
    Следом за ними двинулась арба.
    На бабусю никто даже не посмотрел. Ни ее мешки, ни наличие у нее пропуска стражей не интересовали. Зато их очень даже заинтересовал всадник позади нее. То есть, я. Несколько стражей какое-то время уже наблюдали за мной из-под бровей. Я понял, что будет дальше, поэтому поспешил, как можно скорее обратиться к бабке, пока она не проехала ворота.
   Но и этого не успел: подался вперед, чтобы позвать ее, но двое стражей тут же преградили мне путь. Арба вошла в тоннель. Но лишь на половину. Прежде, чем колеса коснулись каменной мостовой, бабуся приветственно кивнула темноте прохода и поздоровалась: "Шишим-хе, Сибай!" После чего ослик ласково получил по заду ивовым прутиком и потрусил вперед. На меня уже сыпались вопросы: "Кто? Откуда? Почему без опознавательных знаков?", а меня занимал только один: "Почему она так сказала?"
   Мурейцы не здороваются. Они не говорят "здравствуй". У них вообще нет такого слова. Но она сказала именно это, соединив "шишим" - здоровье и "хе" - одно из окончаний для повелительных значений. Слово "шишим", я знал еще со времен столкновения с Птерахи, с тех пор и выучил, что у мурейцев не принято желать друг другу здоровья в качестве приветствия. Они говорят "Алгам ташин баяр хйёргэх"- пусть покинут вас все беды или коротко "Алгам ташин". То, как выразилась бабуся, походило скорее на обратный перевод с палянского на мурейский.
     - Тагвайтэ! *(мурй. Отвечай!) - стражник не получающий от меня ответы начинал сердиться. А я в следующий миг получил таки по шапке, как и предрекал Джока. Его пророчество сбылось с опозданием на полдня, но почти в точности. Подзатыльник мне отвесил никто иной как Гадай, только причина была в другом, не из-за потухших костров, конечно же. С одной стороны. С другой - все та же - непослушание. 
   - Тэр дыш прихева кхун *(Это наш человек.). - показывая мне кулак, предводитель Ичикена коротко и ясно объяснил стражу, кто я. И кто остальные люди у него за спиной. - Име Гадай. - В качестве доказательства он снял свою шапку, являя взорам бритую голову. Других доказательств, как видно, не требовалось, потому что страж чуть не задохнулся от восторга:
   - Мугьёр Гадай! -  рявкнул он, вытягиваясь струной. В глазах вспыхнул огонь восхищения, будто перед ним не потный мужик на коне сидел, а сама Великая Мать явилась.
   - Сэнгун. - скривившись, поправил Гадай. Остальные стражи стоявшие поодаль, заслышав имя, подались вперед. Но он не дал им себя обступить, предупредил: "Прихе карэм!"* (помер. Мы торопимся!)
    Очень! - добавил я про себя.
    Кажется, стражник ответил что-то вроде: "Да, нас известили. Вас ждут." - я толком не расслышал, потому что уже не мог ждать. Поддав коню, я поскакал в тоннель, желая догнать арбу. И - о, счастье! - мешочная гора еще маячила между другими телегами взбирающихся вверх по улице. Но - о, горе! - не я один торопился попасть в город. Нагнав меня и чуть не протаранив моего скакуна, Гадай разорался: "Бачан омак!* (сын глупости, безумец!) Куда тебя эгиры несут?! Ты заблудишься тут!"
   На его крики обернулось пол-улицы. Еще бы! Ведь кричал он по-полянски. Проходившие мимо нас женщины шарахнулись к стене, прячась за спины мужчин. Мужчины насторожились.
   Сэнгун, не давая мне проходу, схватил за рукав, зашипел, перегнувшись из седла: "Куда?! Куда ты так торопишься?!"
   Наши кони танцевали под сцепившимися седоками, кружа в нелепом танце.
   - Мне нужно догнать старуху! - вырываясь, шипел я в ответ. - Отпусти!
   - Город огромный! - не уступал Гадай, взглядом показывая прохожим, что он сам разберется,  он тут свой.
   - А мне по-фигу. - цедя сквозь зубы, я уже переходил на рык. - Твою душонку я найду где угодно. Просто езжай, куда ехал.
   "Душонку" он мне не простит... 
   Зло отдернув руку, Гадай развернул коня и поскакал прочь, на ходу показывая рухаем следовать за ним. Отряд свернул на первом же перекрестке. На всякий случай я приметил в уме: "Направо...", а вслух пожелал: "Чтоб ты провалился! Из-за тебя я не увидел, куда свернула арба".
   Искать бабку зырком было почти бесполезно. Во-первых, я не знал ее киту, потому что - глупец - не посмотрел на нее зырком раньше. А во-вторых, город и правда был о-го-го! Дома, дома - сколько видит глаз. Люди, телеги... Но "почти" не значит "совсем". Она не могла далеко уехать. Я пустил коня медленным шагом, закрыл глаза и стал "смотреть".
    Узор затопило разноцветными душами. Веселые, грустные, пьяные, уставшие, молодые, старые... Старых мало... Это хорошо! Началось просеивание. Отбор "по возрасту" проходил таким образом: я касался души, уточнял молодая или старая, если первое, убирал ее из сети, чтобы не мешалась; если второе, смотрел на форму тела и принцип передвижения.
   - И довга мы будемо ще тут торкытьця? - голос кондового заставил меня подпрыгнуть в седле. Развернувшись, я увидел и Джоку.
   - А вы почему тут? Я думал вы с Гадаем!
   - Дык, з тобою не скучна! - только кондовый умел так тонко намекнут, широко выразившись. По блеску его глаз (и киту), легко читалась неприкрытая правда - душа Косы требовала веселья. Скорее разгула... Большой город - значит, много людей. Значит, много еды. Значит, много выпивки. Значит, кабаки. Значит, веселье. Большой город - веселье. Он выглядел, как козел, которого пустили в огород.
   - Огород! - вспомнил я и подогнал коня. Каждая задержка удручающе увеличивала расстояние между мной и арбой. - Мне нужно догнать старуху!
   Моя свита двинулась следом.
   - Святый Ода! - прыснул Коса. - У твои годы трэба за молодыцямы бегаць! - к его смеху присоединился смешок Джоки:
   - Говоришь так, будто сам старик...
   Вам смешно...  А я с Гадаей разругался, только бы арбу эту догнать.
   Добравшись до следующего перекрестка, я снова притормозил и принялся "смотреть".
   - Не, ну прауда, навищо тоби здалась якась старуха? - не унимался Коса. - Вона знаёмая твоя, чи шо?
   Понимая, что он не отстанет с вопросами, я попытался рассказывать, не отрываясь от поисков:
   - Я ночью был в деревне. Там стояла эта арба. И травы сушились на стойках. Бабка эти травы привезла сюда. - И как только она успела раньше нас в Сибае оказаться, если мы на тракт вышли ближе к городу, чем та деревенька стоит? Она же в тех заторах у ворот очереди ждала, которые мы верхом по обочинам объехали, иначе б откуда ей прямо за нами появится, когда мы бочки ловили?  
    - И шо?
    - Там на огородах - вот такие! - люффы висят! - я ударил по сгибу локтя, показывая длину плодов. - Вот такие, Коса! И все одна к одной. А луковицы - во! - теперь я раздул щеки и добавил к ним объема округлыми пальцами, будто держал шары в руках. - Тыквы - во! - развел руки в стороны перед животом.  
   Кондовый вытер рот рукавом:
   - Ох, тильки не нада за жратву... Я ж со вчёра не жрамши...
   - А чего в лагере с утра не покушал? - с сочувствием поинтересовался у него Джока.
   - Та мени не до того було... - Коса сокрушенно махнул рукой. - Я до самого тракту блював, як сон свий поминав...
  - Во сне обожрался что ли? - улыбнулся я, не прекращая работу с узором.
  - Кабы так... - вздохнул он. - По началу все наби як до цього и йшло: велычезный казан приснився повный борщу...  Червоного, нажористого. Я ложку узяв, спробуваты збираюся... Тильки глядь - а вже сам у казане том плаваю... И други... людыны... таксама меж бураками бультыхаюца... И ни якый це не борщ...  Заместа воды, - Косу передернуло, - кроув. Ага... Людыны: хто жывый ще, а хто и ни... Округ казана чатыря двери зъявылыся, а над казном пидлетыв чорный крумкач* (полян. ворон). Раз каркнув - от одной двери цепь ему у лапы, як змея протягнулась. Другый раз вин каркнув - ще одна цепь. И чую я, колы вин апошния разы проспиваэ, мени крышка...

    Я забыл и про арбу, и про все на свете. Мысли галопом помчались в моей голове. Кондовый - сколько я его знаю - предпочитает выражаться прямо, без иносказаний. Если он утверждает, что блевал до обеда, значит, так и было. Он видел этот сон в то время, когда другим снились блага. Называть благом плавание в чане с кровью никто не станет... В казане... - поправил я себя. - Казан для мурейцев - символ достатка и изобилия. Но кроме этого, также прочного доверия и дружбы. Угроза уже рядом? Уже над нами? Другие людыны - мы с Джокой? Коса не сказал, сколько их было, но запнулся на этом... Черный ворон прокричал уже дважды... Лаба, будь ты проклят! Что-то уже происходит... Ты сделал ход... Два... - снова поправился я. - Двери. Что значат двери? Подкопы? Шпионы? Заклятия? Что за цепи тянутся от них к Твоим рукам? Кого ты уже посадил на привязь? Два... Два друга? Может, брата? Гадай и..? Но разве Лабе есть, чем купить их? Не знаю, что насчёт его брата, но Гадай скорее пустит себе кишки, чем позволит Лабе управлять собой... Если только кто-то не будет пускать кишки невинных созданий у него перед глазами. Ур Башур! Заставить Гадая легко... Боже! - переведя дыхание, я распустил узор. Все равно ничего не получалось. Большое количество душ и предметов съедало мою киту. Сеть чахла, не успевая отработать свое. Распадалась... Да и размеры ее становились все меньше и меньше. Мне уже едва хватало сил поддерживать маячок на отряде Ичикена. Они значительно продвинулись в восточную часть города и мой "поводок" натянулся до предела. Блич, как же трудно-то без силы тигеля. 

    - Нам нужно догнать Гадая. - откашлялся я, первым нарушая молчание между нами. Коса изучал луку седла, задумчиво облущивая трещину на дубленой коже. Джока кусал неулыбающиеся губы. А я изучал их обоих - проверил зырком, как там дела с их душами - вроде все в порядке, никаких черных пятен.
   Выдохнул.
   - Як думаэш, це був прарочный сон? - не отрываясь от колупания, пробубнил Коса.
   - Скоро узнаем... - мой ответ был не милосердным. Но меня и не барышня спрашивала. - Нужно вернуться в Ичикен.
   Сбоку раздался громкий смех. Из-за угла вывернула шумная компания мужчин, радостно обсуждавших молодого парня, идущего среди них. Паренек с раскрасневшимися щеками пересказывал какую-то историю, начала которой мы уже не услышали, только конец: "Тогда я сказал ей, что кто к нам с чем зачем, тот от того и того! А она не поняла шутки и ткнула меня мордой в шапку на браге со словами "Ой все!" Нет, ну бабы - они такие бабы!" Мужики, уже еле сдерживаясь, снова загоготали. Когда они прошли мимо нас, винный дух, окутывавших их, как туман пик Сибагу Рёджин, ударил в нос. Судя по заляпанным темными пятами фартукам и по рукам, словно в ожогах, окрашенных в багровый цвет по самые локти до закатанных рукавов - это были виноделы. Они дошли до заведения на другой стороне улицы, вход которого украшала кованая вывеска в виде мангала. Как только дверь под вывеской отворилась, на улицу хлынул запах печеного хлеба и жаренного мяса.
  - Ярек, я вже бильше не можу! Прям тут помру! - мы уставились на него, готовые спасать кондового от... От чего бы то ни было. - Хочу жрать! И многа!
  Фуф... - у меня аж от сердца отлегло. И переместилось немного пониже. Желудок обрадовался, что о нем вспомнили и стал жаловаться на жизнь. "Ты ведь тоже ничего не ел со вчера." - напомнил он, переходя в наглое бунтарство. И правда, завтрак я в буквальном смысле прозевал, а потом весь день в седле... Но мои карманы были пусты. Местными деньгами я как-то не успел разжиться. А то богатство, которое имел, ехало сейчас у Вызана в седельных сумках.
   - У нас денег нет. - буркнул я им обоим: Косе и желудку.
   - Хто сказав? - с этими словами кондовый потряс рукой у себя под грудью на манер гулящей девки поправляющей свои титьки. Над рукой под полой халата глухо звякнул кошель.
   - Откуда? - удивились мы с Джокой.
   Ответом нам была горделивая поза "руки в боки" и приподнятая бровь.
   Я отмахнулся:
  - Если это еще те, какими нам за краски заплатили, вряд ли мы найдем тут, где их примут к оплате. И менялу тоже долго искать...
   - Обижа-а-аешь... - протянул Коса. - Полтора ста кин*(мурейская медная монета). Или киноу? Джока, як правильна?
   Джока облизнул губы:
   - Правильно не греметь этими кинами посреди улицы...  
   - Точно! - расхохотался Коса. - Йдем у корчму! Будем греметь тама!
    Я был согласен на что угодно, лишь бы дать Косе забыть сон. Или хотя бы просто ненадолго забыться. Но мы не могли запросто заявиться в питейную. На нас и так многие прохожие бросали удивленные и настороженные взгляды. Наша троица, мягко говоря, выделялась среди толпы. Как сильно и мне не хотелось бы вкусить радостей городской жизни, сначала следовало получить у местных властей какой-то пропуск или знак, который можно было бы предъявлять в случае возникновения вопросов типа: "А чой-та вы тут делаете и откуда взялись?"
   - Веселье все же придется отложить. Наши рожи слишком примечательные. Неча народ пугать. Едем к Гадаю.
   Коса поморщился, вздохнул, но спорить не стал. Спросил только:
   - Куды ехать-то?
   Я прикрыл глаза, проверяя расположение Ичикена. Развернул коня и повел свою скромную дружину в нужном направлении.
 
   Штаб повстанческих войск, куда так стремился попасть Гадай, находился на насыпном валу в старой части города, отделенной темной деревянной стеной от остальной массы городских построек. Не было сомнений - отсюда, от старой деревянной крепостицы росло поселение, впоследствии окруженное каменными громадами новых внешних стен. За века древнее сердце Сибая заметно состарилось, но молодой город не дал ему зачахнуть, а теперь и вовсе взбодрил, влив свежие силы повстанцев. Старая чанара была мала и вряд ли могла вместить большое войско. Очевидно, что Сибайское ополчение было разделено и размещено малыми гарнизонами по всему городу, а за черными стенами теперь находилось только главное управление - рохтару и его куруны.
   Несмотря на то, что башни крепостицы и ее стена были видны еще на подъездах, улочки, ведущие к ней, оказались извилистыми и путанными настолько, что нам пришлось спрашивать у прохожих, где вход. И даже следуя вроде бы вполне простым и четким указаниям, мы дважды объехали вал, прежде чем нашли нужную башню с воротами. Едва мы приблизились к ней, охранники выступили нам навстречу из своих караульных будок стоящих по бокам от массивных окованных железом деревянных ворот. Предупреждая их вопросы, я спешился и объяснил по-мурейски:
   - Мы прибыли с отрядом рухаев, под начальством сэнгуна Гадая... но отстали на въезде в город.
   Один из кагунов*(дежурный на воротах) кивнул и позвал кого-то через смотровое окошко в воротах. Через время к нам вышел пожилой мужчина. Осмотрел нас с ног до головы, должно быть сверяясь по памяти с полученными описаниями. Велел кагунам открыть одну створку ворот.
   - Тым-на имезэ гадмаз-хе.* (помер. Следуйте за мной.) - сказал он и споро пошел вперед. Когда мы въехали во двор, представился:
   - Име - Вага - курун сэнигучи хэщь *(и) рохтару Сибай-чанары, Жырабай-дур. Тэр дэнсыга тхедэ.* ( Он ждет вас.) - махнул рукой уже ожидавшим этого знака двоим хургенам* (мурей. конюший). - Быстыла адду... Тэдний тусламж авах*. (Передайте лошадей, о них позаботятся).
   Как только хургены приняли повода, Вага повел нас через небольшой внутренний двор к лестнице, ведущей к площадке заваленной грудами свежего тесанного бруса. Поднимаясь, я обратил внимание, что с разных сторон доносятся негромкие перестуки топоров и молотов - чанару чинили или укрепляли. В подтверждении моей догадки двое рабочих вышли из прохода в стене и стали стаскивать тяжелый брус с одной из груд на площадке, взялись за концы и потащили его обратно в проход. Нам пришлось обождать у стены, пропуская рабочих с ношей. Вага спросил несущего задний конец, много ли еще на крыше работы. Тот, улыбаясь, помотал головой, заверил куруна, что осталось заменить всего две тыбан. Что такое тыбан, я не знал, но по смыслу сказанного предположил, что речь идет о балках перекрытий, потому как следом рабочий прокричал уже из коридора: "Но таскать листы для кровли вдвоем мы не сможем. Пусть пришлют ребят покрепче". Курун начал ему отвечать, что не он следит за распределением рабочих, но потом махнул рукой, понимая, что начавшие поднимать брус по лестнице в башне его уже не слышат. Он повел нас дальше в противоположном башне направлении - в главный корпус штаба.
  Голос Жирабая такой же скрипучий, как полы в коридорах, мы услышали раньше, чем увидели его самого. Слова и тон сэнигучи были такими, будто он отдавал приказания эгирам поселившимся у него на чердаке: "Хоть жопами своими затыкайте, но дыры должны быть заделаны к вечеру!" Когда мы вошли в его просторную приемную, первым нас встретил зад сэнигучи и рохтару в одном "лице". Само лицо в это время изрекало указания через пустое окно куда-то во двор. Вага не смел прервать начальника, но кашлянул в кулак, давая о себе знать. Жирабай развернулся с возмущением: "Где моя сагинэ?" Курун, сморщившись, хлопнул себя по лбу, по всей видимости только сейчас вспомнив, что должен был сделать что-то еще.
   - Она... Я ее не искал... - виновато признался он и указал на нас. - Но вот люди Гадая, за которых он просил.
   - Вижу. - крякнул Жирабай и подошел к нам. Мне пришлось задрать голову, чтобы смотреть ему в глаза - такой высокий он был. Не толстый, но объемный, с торчащей вперед бородой, в потрепанном и распахнутом на груди зыбанче, накинутом поверх портупеи с пристегнутой к ней малой булавой, он больше походил на разбойника, чем на рохтару. - Рыжий, белый и косой... -  перебегая взглядом по каждому из нас, он закончил на кондовом, чиркнув ладонью себе по глазу, подтверждая тем самым свои слова о шраме Косы.
   Его руки вернулись на пояс, а взгляд на меня.
   - Хм... - только и сказал он, приблизившись ко мне почти вплотную. Его борода легла на грудь, закрывая старый шрам на ключице, когда он склонил голову, чтобы рассмотреть что-то в моих глазах. - Хм?.. - многозначительно добавил он и положил руку на мое плечо.
   Я не знал, как следовало реагировать на его невысказанные вопросы, поэтому просто повторил его: "Ммм?"
   - Чего хочешь? - его новый вопрос и вовсе поставил меня в тупик.
   - Мира во всем мире... - неуверенно сказал я первое, что пришло в голову и добавил для вящей убедительности более твердо: "И убить Лабу..."
   Жирабай миг медлил, потом отрывисто рассмеялся. Его смех уложился ровно в три "гы-гы-гы". Кажется, я ему понравился.
   - Сэнигучи спрашивает тебя, какой награды ты хочешь за свои заслуги? - пояснил Вага, криво и сочувственно улыбаясь, будто видел перед собой усердного дурачка, смущенного неожиданной похвалой.
   - А какой у меня выбор? - заинтересованно уточнил я, еще не совсем понимая, какие именно заслуги имеются ввиду. Но раз хотят наградить, зачем отказываться?
   Жирабай отпустил меня и вернулся к окну, рядом с которым стояло старое дубовое кресло, украшенное на подлокотниках орлиными головами. Оперся о спинку и стал загибать пальцы:
   - Конь с боевой упряжью или самзир-дамышин, или полста нард. - в завершении он молча тыкнул в направлении каждого из нашей тройки указательным пальцем, видимо имея ввиду, что предложение равнозначно для всех.
  Озадаченный выбором, я всосал воздух и обернулся к своим товарищам.
   - Тильки ни конь... - тихо простонал Коса. Джока смущенно пожал плечами.
   Когда я снова повернулся к Жирабаю, за спиной раздался короткий шепоток: "Деньги бери". Собственно, я и так уже знал, что попрошу золотые нарды, потому как самзиром меня уже наградили в Сибе, а коня...
   - Такого коня, которого мне бы хотелось, боюсь, все равно не подарят. Меч у меня уже есть... По-этому, с удовольствием принял бы тяжелое золото. Мои спутники пусть говорят за себя.
    - Нам того же... - подал голос Джока, а Коса подтвердил: "Да!"
    Жирабай удовлетворенно кивнул куруну и тот уже было развернулся идти добывать для нас награду, сэнигучи остановил его:
   - И еще! Позови Мафура.
   Вага принял новое указание и покинул приемную.
   - Садитесь. - Жирабай указал нам на пеньки стоявшие полукругом перед его массивным столом, а сам уселся в кресло. У нас появилась возможность осмотреть комнату.
   Голые стены сруба были украшены только держателями для факелов, сейчас пустующими, и тремя окнами  со ставнями, открывающимися внутрь. Два окна по бокам от стола были закрыты и только ставня позади стола сэнигучи устало попискивала, качаясь на сквозняке. Пеньки, на которые мы присели, были действительно тем, чем я их назвал - кусками стволов деревьев со снятой корой и украшенными резьбой. На зашлифованных до блеска спилах хорошо были видны годовые кольца деревьев. Так как от нас явно требовалось обождать, от нечего делать, я сосчитал кольца на соседнем пеньке. Сорок четыре... Жирабаю, наверно, примерно столько же... - подумал я, посмотрев на него, чтобы свериться с подсчетами. Сэнигучи, кажется, тоже пытался измерить меня своими мерками, без стеснения разглядывая мое небритое лицо и рыжие, наверняка непривычные для мурейского взгляда волосы.
   - Кстати, про меч. - начал я, чтобы тишина не давила на уши. - У меня есть сломанный клинок. Не найдется ли в Сибае мастер, способный починить его?
   Жирабай скривил к низу губы и пожал плечами:
   - Может быть. Зависит от поломки. - подумав, добавил, - Но мастера, да, имеются. Многие из них достойные высшей похвалы. Вот, взять хотя бы достопочтенного Бабура. Большой умелец! Старой закалки, да-а-а...  Слышал, он расковывает крицы, которые еще его дед закапывал в глину у источников к востоку отсюда.
   - Я могу обратиться к нему?
   - Почему нет? Его кузня в дайхын-газар. Легко найти.
   - Ага, если знать, где дайхын-газар. - хмыкнул я.
   - Эээ, спроси любого в городе, да? Покажут! - Жирабай махнул рукой в сторону, то ли уже показывая на кузнечный двор, то ли на любого в городе. Я не стал уточнять, удовлетворившись добрым советом и именем кузнеца.
    Вернулся Вага и разговор прервался. Следом за ним появились двое - тэйтару в голубом плаще и его слуга, который принес лоханку с плюхающей в ней водой и спутанные портупеи накинутые на одно плечо. Лоханку поставили на стол. Тэйтару деловито отвесил поклоны всем присутствующим и сообщил, что готов.
   - Вот что, дорогие мои... - сложив руки на животе, обратился к нашей троице сэнигучи тоном изменившимся с дружеского на командный. - Теперь, когда вы тут, в Сибае, перед вами открываются два пути. Первый - быть гостями. Это значит: ходить под присмотром сопровождающих. Делать все, что захочется... эээ... до поры до времени, пока я могу принимать на себя заботу о вас. Второй. - он приподнял брови и кивнул головой набок, отмечая тем самым, что этот вариант лично ему нравится больше. - Второй  путь - это путь воина. Вы присягаете нашему предводителю и встаете под знамена освободительной армии. В этом случае вас содержат, как прочих батыров, а ваши возможности увеличиваются равно вашим обязанностям.
    Скорость и прямота вербовки напомнила мне стиль Хариты-Левады. Он тоже сделал мне предложение скоропостижно и в лоб. И вот, к чему это привело... 
    Так как все это время разговор проходил на мурейском, я извинился и попросил время, чтобы перевести новые предложения на полянский для своих друзей. Для Косы в большей степени, потому как лицо Джоки уже светилось предвкушением веселого и непредсказуемого приключения. Его можно было уже не спрашивать, и так понятно, "встать под знамена" он не откажется  так же, как не отказался бы любой мальчишка, которому друзья предлагают играть в войнушку.
   Коса же, выслушав мой перевод остался верен своим кондовым привычкам. Оперевшись одной рукой о свое колено, он сказал:
   - Якби я вже не прысягав на службу князю, тоди б можлыво .. А так, прошу прощення, я не можу. Однак, допомогты мурейскому народу в борьби за свободу и веру - це моэ справжне желанье. Коли б я отримав дозвол бытыся без прысягы, а лыше за велиннями совисти, був бы радый. Можливо, мене дозволять, якщо хтось з вашых взяв бы мене на поруки.
   Я перевел, как смог на мурейский и добавил за себя:
   - Я тоже не могу, потому как возможно, когда-то уже присягал кому-то другому. Но даже и не в этом суть. Присяга - это клятва верности и долга. Перед Муреей у меня долгов нет, я не сын этой земли, равно, как и мои спутники. Но если мы сможем послужить на пользу повстанческого дела - это было бы для нас в радость.
    Жирабай, выслушав мои доводы, задумался, в прищур глядя куда-то сквозь меня и барабаня пальцами по орлиной голове.
   - В таком случае, вы будете моими хёмгыни. Я временно приписываю вас к чанаре и беру под мою личную ответственность. - постановил он, как отрезал. Насколько временно и что значит быть хёмгыном осталось неизвестным, но тэйтару стоявший до этого без дела, оживился.
   - Можем начинать? - спросил он у сэнигучи. Тот кивнул.
   Мафур подошел к лоханке и вынул из нее... рыбку! Живое создание затрепыхалось у него в руке, но тэйтару явно был опытен в том, что делал - не дал рыбёшке ни сбежать, не долго мучиться. Одним движением он вынул из коротких ножен кинжал и стукнул рукояткой по рыбьей голове. Острым концом надрезал кожу вокруг жабер и вдоль брюха, не рассекая при этом плоть. Передал кинжал себе в зубы и стал снимать с рыбы кожу. Я понятия не имел, что сей ритуал означает, но и действия и настрой мурейцев показывали, что происходит нечто правильное и хорошее. От наблюдения за ловкими движениями тэйтару меня отвлек слуга, который попросил меня встать, чтобы он смог помочь мне одеть портупею и подогнать ее ремни по фигуре. На спине лямки сходились между лопатками в треугольном замысловатом переплетении, к изнанке которого была подшита мягкая кожа. Как только этот треугольник лег на положенное место, я тут же оценил достоинство нового приобретения: "Хорошая поддержка для спины! Особенно, если все время приходится ходить при тяжелом самзире..."
   Внизу лямки крепились к широкому проклепанному поясу с ремешками на боках для подвязки ножен.
   Спереди лямки сходились на груди перекрещиваясь через круглую бляху медальона, на которой были чеканкой нанесены три слова: доверие, уверенность и верность. Читать на мурейском я мог крайне плохо. Но как пишется именно это выражение, знал хорошо. В Сибе оно много где встречалось, в частности в виде печати на грузах продовольствия и оружия прибывавших в крепость из других мест, где готовили снабжение для повстанцев. Кроме того, три "В" - были слоганом девиза для всех борцов за свободу от наракайского ига. Именно доверием, уверенностью и верностью они клялись защищать свою веру.
     Я взглянул на портупею Жирабая и заметил, что его бляха немного отличалась от моей: помимо слов, на ней в центре красовался какой-то сложный узор. Моя же в центре была девственно чиста.
   Когда с облачением было покончено, тэйтару перешел к новой части обряда: одной рукой он продолжал удерживать рыбную кожу, а второй начертал в воздухе сложную по форме загогулину и спросил, как меня зовут. Я чуть не ляпнул - Ярек, а потом и Атшира, но прежде, чем назваться, решил, что надо бы выяснить, что происходит, и каковы для нас будут последствия. Мафур раздраженно вдохнул, опуская руки. Видимо, я своим вопросом нарушил последовательность наложения заклятия. Но злиться он не стал. Спокойно объяснил:
   - Я - хранитель печатей. Веду учет всех военнообязанных в Сибае. Люди поступающие под командование нашего сэнигучи, все до единого получают такие перевязи. На бляшке, - он указал мне на грудь, - будет отпечатан неповторимый узор со словом твоего имени. Такой же узор я нанесу на эту кожу. - теперь он показал на бесчешуйчатую переливающуюся шкурку в своей руке. - Если ты умрешь, знак на ней изменится. Так мы ведем учет павших в сражениях. Но кроме этого, такая отметка будет сообщать другим, что ты сибайский батыр.
   Убедившись, что обряд действительно дело хорошее, я назвался именем, которое считал своим настоящим:
   - Атшира.
   Мафур снова нарисовал перед собой загогулину, но не ту, какую рисовал до этого, а другую. Должно быть он придумывал их на ходу, поддавшись вдохновению или воле той, кому служил - своей богине. Затем он легко коснулся невидимого рисунка рукой и припечатал к бляхе на моей груди. Когда он отнял руку, в центре медальона появился узор. Еще одно касание шкурки - такой же узор возник и на ней.
   Все повторилось снова для Джоки и Косы. Каждый из них получил портупею и свой особый узорчик. Три освежеванных рыбки оказались на полотняной тряпице в руках у слуги.
   - Вы должны будете съесть их. Мукмаш приготовит их и принесет в вашу комнату. - сообщил Мафур на последок, прежде чем удалиться.
   Довольный Жирабай поблагодарил его за труды, а нас поздравил с обновками:
   - Отныне вы мои хёмгыни! Но есть еще кое-кто, имеющий на вас виды. Он, должно быть, уже покончил с приемами докладов. Прошу за мной. - с этими словами он поднялся и направился в коридор. Мы последовали за ним, словно гусята за большим и важным папкой. Не знаю, как другие, но я действительно чувствовал себя желторотым птенцом, вытягивая шею и пытаясь рассмотреть из-за широкой спины сэнигучи, куда же приведет нас новый путь.