На перевал Сибагу Рёджин мы взошли к полудню. Горная тропа тянулась вдоль Рахчаля, лишь изредка отходя от бурного потока на полхараи и все время возвращающаяся к нему. С высоты было хорошо видно, что лето сдало свои позиции - лес пожух, облетел, обнажаясь перед холодами. Тут и там темнели прогалины голых ветвей среди массивов бурой листвы. Пик над перевалом был скрыт низкими облаками, а по его изрытым оползнями склонам "стекали" полосы тумана, отчего казалось, будто это облака разрезаются о "клык" и опадают к земле рваными лохмотьями.
- Если "сиба" переводится как "клык", тогда "сибагу" - зубастый? - спросил я у едущего рядом Гадая.
Мы с ним входили в группу конных и шли в авангарде. Все утро я занимал себя рассматриванием пейзажа, время от времени используя узоры. Но округа была пуста: если не считать зверья и птиц, ничего интересного. А потому я заскучал, вот и решил поприставать к Гадаю с вопросами. Все равно нам пришлось немного замедлится, так как пешие начали значительно отставать. Самая сложная часть пути к Сибаю была уже почти пройдена - за перевалом будет привал, а там не до разговоров - опять суета: перекличка, прием докладов разведки, раздача пайков, подкормка лошадей.
Мы с ним входили в группу конных и шли в авангарде. Все утро я занимал себя рассматриванием пейзажа, время от времени используя узоры. Но округа была пуста: если не считать зверья и птиц, ничего интересного. А потому я заскучал, вот и решил поприставать к Гадаю с вопросами. Все равно нам пришлось немного замедлится, так как пешие начали значительно отставать. Самая сложная часть пути к Сибаю была уже почти пройдена - за перевалом будет привал, а там не до разговоров - опять суета: перекличка, прием докладов разведки, раздача пайков, подкормка лошадей.
Пока наши кони неспешно переступали по рыхлой насыпи из опавшей листвы, послушно взбираясь на последний подъем, я завел разговор о местных названиях.
- Наоборот, - зевая, отозвался Гадай, - беззубый.
- Интересно... А я-то и думаю, что за "зубастый старик". "Рёджин" - это же старик?
- Угу...
- Но почему не нурсиба? Почему на конце гу? Это какая-то старая форма отрицания?
- Угу...
- А "сибай" тогда, что означает? Зубастый? Зубастая?
- Нет. Оскал.
- А Игла?
- Особый морской узел. Есть еще усгла, сангла, мунгла - простой, верченый, двойной. Игла - самый сложный, который трудно развязать.
- А... Понятно. Иносказание. Мол, крепка столица и непреступна.
- Нет. Тут в прямом смысле. - снова односложно ответил сэнгун, но увидев мое лицо с наивной миной полной ожидания подробностей, вздохнул, закатив глаза и продолжил. - Это все из-за Бахрама. После расселения, когда померы пошли кочевать по суше, его клан - Сынак - занял степь, в которой нынче стоит столица. Сыновей у Бахрама было много, и чтобы выбрать приемника, привязал он к опоре своего шатра сундук с красным жемчугом. "Кто игла развяжет, тот и станет новым вожаком". - завещал он. Только наследники за право развязать узел передрались: поубивались, покалечились. Клан позвал на помощь соседей. На общем сборе старейшины выбрали нового главу более традиционным способом - голосованием. Но узел еще десятки лет многим не давал покоя. Все хотели получить богатство Бахрама. Нет-нет, устраивались состязания. А со временем даже присказка появилась: "Име гадмазу намрук игла." - "Иду развязывать узел." - говорили батыры отправляясь в ставку Сынака по разным делам. Из-за своего расположения ставка со временем "вросла в землю" и укрепилась, веками собирая у себя прочие кланы для решения важных вопросов. Сынак дал жизнь многим достойным мужам, избранными в мурей-туры. Вот и Трома... Тоже из Сынака.
- А узел?
- Что узел?
- Его кто-нибудь развязал?
- Нет. Так и стоит в нижнем городе недалеко от главных ворот шатер с сундуком. Это уже теперь народное достояние. Так сказать, узелок на память... - Гадай снова усмехнулся, в этот раз явно с иронией.
- И ты его видел? Развязать пробовал?
- Узел-то? Видел... - вздохнул он печально. - Когда-то и во мне было довольно гордыни, думал: "Быть первым и лучшим - это ли не цель для батыра?"
Как и любой другой на моем месте, я подумал, что далее должно последовать некое откровение. Мол, так он думал когда-то, а вот теперь... Но Гадай дальше ехал молча и, судя по тону его молчания, я сделал вывод, что на самом деле он не просто высказался о своих прежних мыслях, а задал вопрос. И задал его мне.
Меня удивило, как внезапно простой разговор о названиях превратился в глубокомысленный разбор человеческой сути. Мне пришлось задуматься и я решил думать вслух:
- Согласен. - кивнул я, поправляя шапку, сползающую от езды на глаза. - Сложный выбор. Толи быть, как прочие герои - попытаться и достичь, развязать то, что никто не смог. Толи отказаться, потому что, где уверенность, что сможешь, ибо никто не смог.
- Ничего ты не понял. - сердито отмахнулся сэнгун. - Быть первым и лучшим - это гордыня. А гордыня - это камень привязанный к ногам. Ты таскаешь его за собой, тренируешь волю, силу мышц. Только стоит тебе упасть в воду - он потащит тебя ко дну. Зачем пытаться развязать узел, который никто не смог развязать до тебя?! - последние слова у Гадая вышли особенно сердитыми, даже грозными.
- Но ерунда получается! - запротестовал я. - Неужто нет того, кто развязать может, если был тот, кто завязать смог?! Он для чего его завязывал? Чтобы выбрать преемника, столь же сильного, как он сам. А выходит он свое потомство не воспитал должным образом. Сам виноват - дал им задачу, решению которой не обучил. Это несправедливо! Нечестно, в конце-концов!
- Ага. Не обучил. Вот и выходит, что у власти оказываются не те, кто отцами взращен, а те, кто ловчее оказался. Кто воды остерегается и гордыню свою по суше таскает. Даже знать не знают, как морской узел вязать...
- Что-то я действительно не пойму тебя. Ты жалеешь, что мурей-ваны от прежних традиций отказались? Или что?
- Ни о чем я не жалею. Жалость - для меня еще хуже гордыни.
- Значит упрекаешь? Но упреки - это тоже признак гордыни. И почему это жалость - плохо? Чем она хуже?
- Тем, что слабому духу потакает, соглашается с этой слабостью... Нищему - монетку, сирому - объятия, обездоленному - ночлег... Делишься малым, утешаешь... Но разве жизнь их от того лучше станет? Разве уйдут они от бедноты своей, от одиночества, от слабости?
- Но помощь разной бывает. Можно так помочь, что жизнь человека и правда в лучшую сторону изменится!
- А зачем?
Я все больше не понимал его. Мысли Гадая, казалось, перескакивают с одного на другое. Ясно было лишь то, что сэнгуна что-то тяготит. Где-то он запутался и спор этот ведет не со мной, а с собою.
- Хочешь сказать, Рубион был прав, втуляя мне про правоту силы? Только тот хорош, кто своими силами достигает чего-то, а немощные слабаки - плохие? Типа, они сами во в своей слабости виноваты, так пусть такими остаются и помогать им не надо?
- Нет. Хочу понять, зачем чего бы-то ни было достигать, если...
Он опять замолчал. Скрип седел и шорох листвы, фырканье лошадей и лязг доспехов отвлекали - я никак не мог поймать какую-то идею, важную мысль, которая где-то рядом, прямо вот-вот сложится в верный ответ... Но мысль не ловилась. "Если все равно умирать? Если любое достижение - не предел? Что за "если" такое? Зачем достигать..."
"А действительно, зачем?"
- Чтобы двигаться дальше... - вяло пробормотал я, безповоротно потеряв надежду коснуться ускользающей истины. - Вот мы сейчас достигнем перевала. Отдохнем и пойдем дальше...
- А потом дальше и еще дальше... - подхватил Гадай. - Большинство не дойдет даже до середины пути. Боевые потери неизбежны... Люди быстро ломаются. Удар меча, и жизни, как не бывало. Да, я знаю, мы не дойдем, дойдут другие. Что мы не довершили, довершать наши единочаятели... Только единая цель объединяющая нас, как виделось мне раньше, все же не одинакова даже у тех, кто взбирается сейчас на эту гору. Каждый по своему цель определяет. Одни идут защищать, другие мстить, третьи вернуть утраченное, четвертые... А хер его знает, что у них на уме. Нет истинного единства. Нет общего. У меня есть только я и мои дела... Мое... меня... мне... мной...
- Наоборот, - зевая, отозвался Гадай, - беззубый.
- Интересно... А я-то и думаю, что за "зубастый старик". "Рёджин" - это же старик?
- Угу...
- Но почему не нурсиба? Почему на конце гу? Это какая-то старая форма отрицания?
- Угу...
- А "сибай" тогда, что означает? Зубастый? Зубастая?
- Нет. Оскал.
- А Игла?
- Особый морской узел. Есть еще усгла, сангла, мунгла - простой, верченый, двойной. Игла - самый сложный, который трудно развязать.
- А... Понятно. Иносказание. Мол, крепка столица и непреступна.
- Нет. Тут в прямом смысле. - снова односложно ответил сэнгун, но увидев мое лицо с наивной миной полной ожидания подробностей, вздохнул, закатив глаза и продолжил. - Это все из-за Бахрама. После расселения, когда померы пошли кочевать по суше, его клан - Сынак - занял степь, в которой нынче стоит столица. Сыновей у Бахрама было много, и чтобы выбрать приемника, привязал он к опоре своего шатра сундук с красным жемчугом. "Кто игла развяжет, тот и станет новым вожаком". - завещал он. Только наследники за право развязать узел передрались: поубивались, покалечились. Клан позвал на помощь соседей. На общем сборе старейшины выбрали нового главу более традиционным способом - голосованием. Но узел еще десятки лет многим не давал покоя. Все хотели получить богатство Бахрама. Нет-нет, устраивались состязания. А со временем даже присказка появилась: "Име гадмазу намрук игла." - "Иду развязывать узел." - говорили батыры отправляясь в ставку Сынака по разным делам. Из-за своего расположения ставка со временем "вросла в землю" и укрепилась, веками собирая у себя прочие кланы для решения важных вопросов. Сынак дал жизнь многим достойным мужам, избранными в мурей-туры. Вот и Трома... Тоже из Сынака.
- А узел?
- Что узел?
- Его кто-нибудь развязал?
- Нет. Так и стоит в нижнем городе недалеко от главных ворот шатер с сундуком. Это уже теперь народное достояние. Так сказать, узелок на память... - Гадай снова усмехнулся, в этот раз явно с иронией.
- И ты его видел? Развязать пробовал?
- Узел-то? Видел... - вздохнул он печально. - Когда-то и во мне было довольно гордыни, думал: "Быть первым и лучшим - это ли не цель для батыра?"
Как и любой другой на моем месте, я подумал, что далее должно последовать некое откровение. Мол, так он думал когда-то, а вот теперь... Но Гадай дальше ехал молча и, судя по тону его молчания, я сделал вывод, что на самом деле он не просто высказался о своих прежних мыслях, а задал вопрос. И задал его мне.
Меня удивило, как внезапно простой разговор о названиях превратился в глубокомысленный разбор человеческой сути. Мне пришлось задуматься и я решил думать вслух:
- Согласен. - кивнул я, поправляя шапку, сползающую от езды на глаза. - Сложный выбор. Толи быть, как прочие герои - попытаться и достичь, развязать то, что никто не смог. Толи отказаться, потому что, где уверенность, что сможешь, ибо никто не смог.
- Ничего ты не понял. - сердито отмахнулся сэнгун. - Быть первым и лучшим - это гордыня. А гордыня - это камень привязанный к ногам. Ты таскаешь его за собой, тренируешь волю, силу мышц. Только стоит тебе упасть в воду - он потащит тебя ко дну. Зачем пытаться развязать узел, который никто не смог развязать до тебя?! - последние слова у Гадая вышли особенно сердитыми, даже грозными.
- Но ерунда получается! - запротестовал я. - Неужто нет того, кто развязать может, если был тот, кто завязать смог?! Он для чего его завязывал? Чтобы выбрать преемника, столь же сильного, как он сам. А выходит он свое потомство не воспитал должным образом. Сам виноват - дал им задачу, решению которой не обучил. Это несправедливо! Нечестно, в конце-концов!
- Ага. Не обучил. Вот и выходит, что у власти оказываются не те, кто отцами взращен, а те, кто ловчее оказался. Кто воды остерегается и гордыню свою по суше таскает. Даже знать не знают, как морской узел вязать...
- Что-то я действительно не пойму тебя. Ты жалеешь, что мурей-ваны от прежних традиций отказались? Или что?
- Ни о чем я не жалею. Жалость - для меня еще хуже гордыни.
- Значит упрекаешь? Но упреки - это тоже признак гордыни. И почему это жалость - плохо? Чем она хуже?
- Тем, что слабому духу потакает, соглашается с этой слабостью... Нищему - монетку, сирому - объятия, обездоленному - ночлег... Делишься малым, утешаешь... Но разве жизнь их от того лучше станет? Разве уйдут они от бедноты своей, от одиночества, от слабости?
- Но помощь разной бывает. Можно так помочь, что жизнь человека и правда в лучшую сторону изменится!
- А зачем?
Я все больше не понимал его. Мысли Гадая, казалось, перескакивают с одного на другое. Ясно было лишь то, что сэнгуна что-то тяготит. Где-то он запутался и спор этот ведет не со мной, а с собою.
- Хочешь сказать, Рубион был прав, втуляя мне про правоту силы? Только тот хорош, кто своими силами достигает чего-то, а немощные слабаки - плохие? Типа, они сами во в своей слабости виноваты, так пусть такими остаются и помогать им не надо?
- Нет. Хочу понять, зачем чего бы-то ни было достигать, если...
Он опять замолчал. Скрип седел и шорох листвы, фырканье лошадей и лязг доспехов отвлекали - я никак не мог поймать какую-то идею, важную мысль, которая где-то рядом, прямо вот-вот сложится в верный ответ... Но мысль не ловилась. "Если все равно умирать? Если любое достижение - не предел? Что за "если" такое? Зачем достигать..."
"А действительно, зачем?"
- Чтобы двигаться дальше... - вяло пробормотал я, безповоротно потеряв надежду коснуться ускользающей истины. - Вот мы сейчас достигнем перевала. Отдохнем и пойдем дальше...
- А потом дальше и еще дальше... - подхватил Гадай. - Большинство не дойдет даже до середины пути. Боевые потери неизбежны... Люди быстро ломаются. Удар меча, и жизни, как не бывало. Да, я знаю, мы не дойдем, дойдут другие. Что мы не довершили, довершать наши единочаятели... Только единая цель объединяющая нас, как виделось мне раньше, все же не одинакова даже у тех, кто взбирается сейчас на эту гору. Каждый по своему цель определяет. Одни идут защищать, другие мстить, третьи вернуть утраченное, четвертые... А хер его знает, что у них на уме. Нет истинного единства. Нет общего. У меня есть только я и мои дела... Мое... меня... мне... мной...
Услышав это, я аж просиял:
- Так вот оно что! То-то ты хмурной такой! Вряд ли тебя это утешит, но скажу, что мне знаком страх одиночества. Вот куда бы я не пошел - везде люди, пытающиеся ужиться со своим я. Но ты не сильно-то печалься! Забыл, что меж людьми кое-то что объединяющее все же есть?
- Га? - Гадай повернулся ко мне, пытливо заглядывая в глаза.
- Люди могут договариваться. И полагаться на договор. Весь люд живет миром на доверии. Доверяют друг другу свои я. Ты мне себя чуток доверишь, я - тебе. Обмен каждому дает что-то новое, подчас недостающее.
Сэнгун разочарованно цокнул и опять отвернулся:
- Ага, только обмен зачастую неравноценный. У каждого своя мера: кто-то за доброе слово и последним поделиться готов, а иной за доброе дело свое ждет награды достойной и более весомой, чем слова. Достойной по ЕГО меркам, другим кажущейся слишком завышенной.
Я сокрушенно вздохнул:
- Опять мы к гордыни вернулись, да? Говоришь, что человек лишь по себе мерить может, от того и точкой отсчета себя видит? Но по другому-то как, если в нас только мы сами? Если мы можем только догадываться о том, как считают, чувствуют, думают другие? Выходит, все мы одинаковы в своей гордыне - все меряем по себе.
- Вот и он по себе отмерил... - выдохнул Гадай.
- Кто?
- Бахрам. И никто по сей день с мерой этой не сравнился. Значит, прав Рубион: кто сильнее, тот и прав. И правда Бахрама исчезла вместе с ним, как исчезнет правда каждого, кто умрет. Значит, нет правды в миру. Есть она только в нас самих и у каждого она своя. А мы были и нет нас...
- Слушай, - я внезапно уткнулся в имя Рубиона, тем самым вернувшись к изначальной теме всего разговора, - Рубион - странное имя для мурейца.
- Он из клана Сира - единственного не признавшего волю Тэи. Они сами выбирали себе имена. Когда ребенок говорить научался, придумывал себе имя сам.
Я присвистнул:
- Даже такие есть?! Кого же бога тогда они признают?
- Никакого. Они отвергли веру в богов.
- Как же прочие мурейцы их терпят в своих кругах?
- Никак. Весь Сира ушел в море. И не вернулся. Рубион остался один. Как это вышло - не знаю. Но он последний в Мурее из своего клана. Во всяком случае, так считается. Возможно, кто-то еще не попал на корабль, но мне про то неизвестно.
- Понятно... А с Друком что? - разговор об именах и вере напомнил мне о моей цели - разобраться со всем, что может быть связанно с моим путешествием по Ясуе. Я уже знал, что по сути, Ясуя - или Сомаль, как мурейцы называли реку - течет из моря через Друк и дальше в земли полян. А стало быть, возможно, именно там челн со мной могли спустить на воду.
- А что с Друком? - переспросил сбитый с толку Гадай.
- Не пойму я значения этого названия.
- Потому что нет у него никакого значения. Просто название. Очень старое. Возможно, доставшееся нам от тех, кто был тут до нас.
- От гедов что ли? В смысле, от предков полян? - удивился я.
- Угу...
- Странно, что вы его не сменили.
- Угу... Действительно странно. С одной стороны. Но с иной - там же Сомаль берет свое начало... Возможно, после договора с Одой, городу, как и реке, была определена участь хранить историю.
- Что ты имеешь в виду?
- Да и я сам не знаю. Спроси Виру. Он у нас знаток старинных преданий. У меня лишь догадки. Видишь ли, до недавнего времени мне и в голову не пришло бы задумываться о столь далеком прошлом. Мы жили, не заглядывая с сумраки веков, и ныне сущее увлекало нас пуще ушлого. Но, кажется, настала пора разобраться во всем как следует. Так что я тоже хочу послушать предание о Повороте Вод еще раз. У нас будет большая стоянка у подножия Сибагу с той стороны. Уж до ночи, надеюсь, не стрясется ничего. Спустимся со "старика", можно будет собрать совет. А пока что-то я устал от разговоров... Голова трещит... Слишком о многом сразу думать приходится. Хочу отдохнуть.
Я набрался терпения и более не докучал сэнгуну расспросами. Тем более, он подкинул мне любопытную мыслишку, которую можно было посмаковать и единолично.
Мысль о том, что настоящее исключает возможность предаваться размышлениям хоть о прошлом, хоть о будущем. Пока тебе есть, чем заняться, реальность закрывает границы, запирая тебя в суете. И только когда ты не находишь решения какой-то своей проблемы здесь и сейчас, приходится искать причины сложившейся ситуации в прошлом, надеясь добраться до истоков событий. Хорошо, что с прошлым у мурейцев все не так плохо, как у меня. У них, в отличии от меня, есть надежда и реальные шансы что-то вспомнить, откопать, выудить... Их вон как много, кто-то да знает историю.
Однако.... С другой стороны - чем больше людей, тем больше мнений. Больше домыслов и лжи ради выгоды, на которую толкает все та же гордыня....
Размышляя обо всем этом, я в очередной раз убедился, что мне нужен Дэйра. Он и его правда обо мне. Своей - у меня нет... Сплошные домыслы...
И гордыня.
Её, родимой, предостаточно. Как же без нее?
Без нее никак.
- Вот зараза... - буркнул я в сторону, сетуя на то, что настроение Гадая оказалось столь заразительным.
- Что такое? - тут же встревожился он.
- В носу свербит, чихнуть охота... Да не чихается. - соврал я лишь отчасти. У меня и правда свербело, только не в носу. Непойманная мысль раздражала похлеще щекотки.
- Отвлекись на что-нибудь другое... - посоветовал меланхоличный Гадай и снова ушел в себя.
Это удивительно, но его настроение было настолько заразным, что вопреки моему внутреннему протесту следовать примитивным советам этого человека, я незаметно для себя поддался. Жужжание в мозгу поутихло, сменяясь легкой печалью, плавно перешедшей в умиротворенное созерцание. Какое-то время я ехал, отрешенно любуясь природой.
А посмотреть было на что.
Местами, с высот перевала открывались захватывающие дух красоты. Далекие низины в туманной дымке и еще более удаленные стены плато, серой лентой отмечающие окоём. Виды эти рождали во мне странное желание пришпорить коня и помчаться без оглядки, будто там за окоёмом я найду что-то важное. Найду себя.
Но шпор на моих сапогах не было, а окоём быстро терялся из виду, скрываемый ближайшими валунами и спинами впереди идущих батыров.
"Не сейчас. - разочаровывался я и успокаивался. - Нить идет за иглой. Узор не сложится, если нить обрезать".
На привале Гадай перераспределил порядки, отправив отряд разведки вперед и разделив оставшихся на группы так, чтобы в каждой из них были тэй-тару. Всех конных переместили в арьергард и велели выступить им с отсрочкой. Отряд баболов-стрелков шел сразу перед конными, имея возможность в случае опасности прикрыть идущих впереди, обстреливая неприятеля с высоты.
Вообще-то, Рамза был уверен, что до самого Сибая нет и быть не может войск подвластных наракайцам. Но Гадай вел с собой людей, среди которых, как он выразился, нет никого лишнего и он не имеет права потерять даже одного. После всего пережитого и тесно познакомившись с коварством приверженцев Лабы, сэнгун теперь всегда был готов к худшему и предпочитал перебдедь. Собственно, многие были с ним полностью согласны и я в том числе.
Мои друзья на весь переход оказались отделены от меня. Джока шел с Виру во второй группе, продолжая свое обучение, Коса - с баболами, хоть и не стрелок. Ему разрешили, потому как понимали, и стрелкам, в случае чего, пригодиться охрана. Но скорее всего из-за родственных связей. В Сибе у кондового не случилось возможности, как следует пообщаться с земляками. Теперь всю дорогу по-очереди частушки сочиняли. Коса, как водиться, запевала, остальные на подхвате. Хорошо, хоть в полголоса... И то, Гадай время от времени недовольно цыкал. Но я, успокаивал его, сообщая, что неприятель в зоне распространения звука не обнаружен. Он в свою очередь, делал вид, что верит моим словам.
Все-таки, как же, Ур Башур! ему трудно доверять другим...
А мне?
- Так вот оно что! То-то ты хмурной такой! Вряд ли тебя это утешит, но скажу, что мне знаком страх одиночества. Вот куда бы я не пошел - везде люди, пытающиеся ужиться со своим я. Но ты не сильно-то печалься! Забыл, что меж людьми кое-то что объединяющее все же есть?
- Га? - Гадай повернулся ко мне, пытливо заглядывая в глаза.
- Люди могут договариваться. И полагаться на договор. Весь люд живет миром на доверии. Доверяют друг другу свои я. Ты мне себя чуток доверишь, я - тебе. Обмен каждому дает что-то новое, подчас недостающее.
Сэнгун разочарованно цокнул и опять отвернулся:
- Ага, только обмен зачастую неравноценный. У каждого своя мера: кто-то за доброе слово и последним поделиться готов, а иной за доброе дело свое ждет награды достойной и более весомой, чем слова. Достойной по ЕГО меркам, другим кажущейся слишком завышенной.
Я сокрушенно вздохнул:
- Опять мы к гордыни вернулись, да? Говоришь, что человек лишь по себе мерить может, от того и точкой отсчета себя видит? Но по другому-то как, если в нас только мы сами? Если мы можем только догадываться о том, как считают, чувствуют, думают другие? Выходит, все мы одинаковы в своей гордыне - все меряем по себе.
- Вот и он по себе отмерил... - выдохнул Гадай.
- Кто?
- Бахрам. И никто по сей день с мерой этой не сравнился. Значит, прав Рубион: кто сильнее, тот и прав. И правда Бахрама исчезла вместе с ним, как исчезнет правда каждого, кто умрет. Значит, нет правды в миру. Есть она только в нас самих и у каждого она своя. А мы были и нет нас...
- Слушай, - я внезапно уткнулся в имя Рубиона, тем самым вернувшись к изначальной теме всего разговора, - Рубион - странное имя для мурейца.
- Он из клана Сира - единственного не признавшего волю Тэи. Они сами выбирали себе имена. Когда ребенок говорить научался, придумывал себе имя сам.
Я присвистнул:
- Даже такие есть?! Кого же бога тогда они признают?
- Никакого. Они отвергли веру в богов.
- Как же прочие мурейцы их терпят в своих кругах?
- Никак. Весь Сира ушел в море. И не вернулся. Рубион остался один. Как это вышло - не знаю. Но он последний в Мурее из своего клана. Во всяком случае, так считается. Возможно, кто-то еще не попал на корабль, но мне про то неизвестно.
- Понятно... А с Друком что? - разговор об именах и вере напомнил мне о моей цели - разобраться со всем, что может быть связанно с моим путешествием по Ясуе. Я уже знал, что по сути, Ясуя - или Сомаль, как мурейцы называли реку - течет из моря через Друк и дальше в земли полян. А стало быть, возможно, именно там челн со мной могли спустить на воду.
- А что с Друком? - переспросил сбитый с толку Гадай.
- Не пойму я значения этого названия.
- Потому что нет у него никакого значения. Просто название. Очень старое. Возможно, доставшееся нам от тех, кто был тут до нас.
- От гедов что ли? В смысле, от предков полян? - удивился я.
- Угу...
- Странно, что вы его не сменили.
- Угу... Действительно странно. С одной стороны. Но с иной - там же Сомаль берет свое начало... Возможно, после договора с Одой, городу, как и реке, была определена участь хранить историю.
- Что ты имеешь в виду?
- Да и я сам не знаю. Спроси Виру. Он у нас знаток старинных преданий. У меня лишь догадки. Видишь ли, до недавнего времени мне и в голову не пришло бы задумываться о столь далеком прошлом. Мы жили, не заглядывая с сумраки веков, и ныне сущее увлекало нас пуще ушлого. Но, кажется, настала пора разобраться во всем как следует. Так что я тоже хочу послушать предание о Повороте Вод еще раз. У нас будет большая стоянка у подножия Сибагу с той стороны. Уж до ночи, надеюсь, не стрясется ничего. Спустимся со "старика", можно будет собрать совет. А пока что-то я устал от разговоров... Голова трещит... Слишком о многом сразу думать приходится. Хочу отдохнуть.
Я набрался терпения и более не докучал сэнгуну расспросами. Тем более, он подкинул мне любопытную мыслишку, которую можно было посмаковать и единолично.
Мысль о том, что настоящее исключает возможность предаваться размышлениям хоть о прошлом, хоть о будущем. Пока тебе есть, чем заняться, реальность закрывает границы, запирая тебя в суете. И только когда ты не находишь решения какой-то своей проблемы здесь и сейчас, приходится искать причины сложившейся ситуации в прошлом, надеясь добраться до истоков событий. Хорошо, что с прошлым у мурейцев все не так плохо, как у меня. У них, в отличии от меня, есть надежда и реальные шансы что-то вспомнить, откопать, выудить... Их вон как много, кто-то да знает историю.
Однако.... С другой стороны - чем больше людей, тем больше мнений. Больше домыслов и лжи ради выгоды, на которую толкает все та же гордыня....
Размышляя обо всем этом, я в очередной раз убедился, что мне нужен Дэйра. Он и его правда обо мне. Своей - у меня нет... Сплошные домыслы...
И гордыня.
Её, родимой, предостаточно. Как же без нее?
Без нее никак.
- Вот зараза... - буркнул я в сторону, сетуя на то, что настроение Гадая оказалось столь заразительным.
- Что такое? - тут же встревожился он.
- В носу свербит, чихнуть охота... Да не чихается. - соврал я лишь отчасти. У меня и правда свербело, только не в носу. Непойманная мысль раздражала похлеще щекотки.
- Отвлекись на что-нибудь другое... - посоветовал меланхоличный Гадай и снова ушел в себя.
Это удивительно, но его настроение было настолько заразным, что вопреки моему внутреннему протесту следовать примитивным советам этого человека, я незаметно для себя поддался. Жужжание в мозгу поутихло, сменяясь легкой печалью, плавно перешедшей в умиротворенное созерцание. Какое-то время я ехал, отрешенно любуясь природой.
А посмотреть было на что.
Местами, с высот перевала открывались захватывающие дух красоты. Далекие низины в туманной дымке и еще более удаленные стены плато, серой лентой отмечающие окоём. Виды эти рождали во мне странное желание пришпорить коня и помчаться без оглядки, будто там за окоёмом я найду что-то важное. Найду себя.
Но шпор на моих сапогах не было, а окоём быстро терялся из виду, скрываемый ближайшими валунами и спинами впереди идущих батыров.
"Не сейчас. - разочаровывался я и успокаивался. - Нить идет за иглой. Узор не сложится, если нить обрезать".
На привале Гадай перераспределил порядки, отправив отряд разведки вперед и разделив оставшихся на группы так, чтобы в каждой из них были тэй-тару. Всех конных переместили в арьергард и велели выступить им с отсрочкой. Отряд баболов-стрелков шел сразу перед конными, имея возможность в случае опасности прикрыть идущих впереди, обстреливая неприятеля с высоты.
Вообще-то, Рамза был уверен, что до самого Сибая нет и быть не может войск подвластных наракайцам. Но Гадай вел с собой людей, среди которых, как он выразился, нет никого лишнего и он не имеет права потерять даже одного. После всего пережитого и тесно познакомившись с коварством приверженцев Лабы, сэнгун теперь всегда был готов к худшему и предпочитал перебдедь. Собственно, многие были с ним полностью согласны и я в том числе.
Мои друзья на весь переход оказались отделены от меня. Джока шел с Виру во второй группе, продолжая свое обучение, Коса - с баболами, хоть и не стрелок. Ему разрешили, потому как понимали, и стрелкам, в случае чего, пригодиться охрана. Но скорее всего из-за родственных связей. В Сибе у кондового не случилось возможности, как следует пообщаться с земляками. Теперь всю дорогу по-очереди частушки сочиняли. Коса, как водиться, запевала, остальные на подхвате. Хорошо, хоть в полголоса... И то, Гадай время от времени недовольно цыкал. Но я, успокаивал его, сообщая, что неприятель в зоне распространения звука не обнаружен. Он в свою очередь, делал вид, что верит моим словам.
Все-таки, как же, Ур Башур! ему трудно доверять другим...
А мне?
Комментариев нет:
Отправить комментарий