- Доверяю ли я тебе? - немного удивленно переспросил Дизай.
- Что? - удивился я в ответ. - Почему ты спрашиваешь?
- Нет, это ты меня спрашиваешь.
- Я? Когда?
- Да только что. Ты спросил меня, доверяю ли я тебе.
Дизай уже успел стать моим самым частым собеседником, мы обсуждали многое, но общение наше было взаимно настороженным. Он по-прежнему многого не договаривал. От многих тем уходил. И что примечательно, крайне редко сам начинал разговор.
- Как ты узнал, что я думал об этом?
- Но ты спросил. Так и узнал...
- Я не обращался к ТЕБЕ. Я спрашивал у себя. Доверяю ли я другим... Но ты, что же, подслушиваешь мои мысли? - спросил я с иронией, но без злобы.
- И разговоры тоже...
- Вот же... - вздохнул я. - Впрочем, подслушивай. Я не против. - этими дозволением я надеялся сделать вклад доверия в наши отношения.
- Я - твой подчиненный. Твое слово - закон. - смиренно и беспристрастно отозвался Дизай.
Меня как иглой укололи его слова. Сморщив нос, я отвесил тигелю щелчок пальцами через полу халата. Схватился за шнурок и вытащил камень из-за пазухи, поднял к глазам, всмотрелся в черное "око":
- Что за хрень? У тебя вовсе нет своей воли, а, подчиненный?...
- Воля есть. Гордыни нет.
- При чем тут гордыня?
- Это она направляет волю к целям. Цели мне определяешь ты. Зачем мне своя, если достаточно твоей?
Сказать, что я опешил - ничего не сказать. Я буквально был выбит из колеи. Я забыл, что нужно править лошадью и она, сойдя на край тропы, оступилась. Ее заднее копыто попало между камнями, застряв там. Испугавшись, животное стало дергаться, чуть не скинув меня на склон. Если бы оказавшийся радом Ханга не вырвал меня из седла в свою сторону, я бы сорвался с кручи вниз на камни. До них было недалеко - я бы вряд ли успел сплести узор щита и вообще какой-либо.
Идущие следом рухаи подоспели к лошади, помогли ей высвободиться и успокоиться. Мне пришлось забыть о Дизае и заняться осмотром поверженной ноги своего пострадавшего товарища. Кожа над копытом была содрана до крови, и подкова погнулась так, что нужно было менять. Я в растерянности смотрел на это дело, стыдясь своей оплошности, стоившей кобыле хода. Ханга и еще один рухай - Ару - тоже смотрели и хмурились. Но недолго. Старший их них - Ханга - отошел к своему скакуну, порылся в сумках и достал обсечку, клещи и молоток. Снял с бедра флягу. Оборвал у камней сухую траву, протянул пучки и воду мне со словами: "Хатук, дэрымта..." Ару взял кобылу за повод и обнял ее шею. Поглаживая стриженную гриву, зашептал ей в ухо слова успокоения.
Я понял, чего от меня хотят и приободрился. Погнутую подкову следовало удалить и, слава Тэе, рухаи владели умением сделать это. Мне же поручили очистить копыто от грязи и промыть его, чтобы Ханга мог добраться до гвоздей, удерживающих подкову. Но прежде, я перевязал ободранный бугор над щёткой и низ плюсны на лошадиной ноге, использовав для этого бинты из личных запасов. Старательно и с усердием истратил всю предложенную траву и воду... Худо-бедно справившись со своей частью работы, уступил место Ханге. Тот принял ногу, одобрительно хмыкнул, но улыбка его была несколько ироничной.
Знаю, что многие сделали бы это лучше меня... - молчаливо принял я его упрек. Несмотря на большую любовь к лошадям и обширные знания об уходе за ними, я имел смутное представление обо всем, что касалось ремесла коваля. Поэтому пристроился поближе, желая понаблюдать за работой мастера.
Сначала он отгибал обсечкой барашки гвоздей на роговой стенке копыта, затем откусывал их клещами. Все движения были точными, без опаски (сразу видно, делал это не раз)... Точными, грубыми, даже резкими и нахальными. Мне казалось, кобыла должна бы возмутиться и обидеться на такое обращение. Но она стояла смирно с отрешенным взглядом. Оттянув подкову от копыта, а затем подбив ее обратно, Ханга довольно выдохнул тихое "атча..." - все гвозди остались торчать выше борозды подковы. Теперь их можно было легко достать. Он бросил прочий инструмент на землю, оставив в руках только клещи. Следом на землю стали падать гвозди. Последней упала погнутая подкова.
Я потянулся к ней, чтобы поднять. Но Ханга пнул ее ногой и та улетела с обрыва.
- Роэ навилса дасымбер батэи... *(помер. Это была плохая подкова) - сказал он, похлопав меня по плечу, после чего, не ожидая никакой благодарности, сложил инструмент обратно в сумы, запрыгнул в седло, подстегнул скакуна. Ару вручил мне повод и поспешил за товарищем, чтобы занять свой порядок в колонне, значительно отдалившийся от места, где мы с ними застряли. Большая часть отряда уже прошагала мимо. Проходящие оглядывались, но не останавливались. Я дождался замыкающих и пристроился к ним. Последними шли Вызан и Тынак - совсем еще юный тэйтару. Я коротко объяснил им причину смены своей позиции, на что получил от Вызана укоризненное: "Надо было догнать вьючных и поменять раненую кобылу на любую другую".
- Не могу. Не хочу... - отмахнулся я, не в состоянии пересилить совесть.
Тогда Вызан велел мне переложить часть вещей из своих сумок к нему и Тынаку. От этого я отказываться не стал. Мои сумки и правда были тяжелы от поклажи, и теперь лошадке нести их было чревато чрезмерным истиранием копыта на каменной тропе. Пришлось опять останавливаться, сгружать вещи рухаям. Но вскоре мы без особых усилий смогли нагнать отряд, начавший кружить на множественных поворотах крутого спуска.
Сумерки упали на Мурею, как шерстяной платок. Но в отличие от платка, вовсе не грели: ветра не было, но земля, так и не успевшая прогреться за день, не могла поделиться теплом с путниками. Радовало то, что мы-таки достигли цели - спустились с гор и вышли в широкую долину. Вдалеке маленькими звездочками зажглись огни сигнальных башен, успокоительным ровным светом сообщавшие, что округа безопасна. Одну из таких башен мы миновали еще в сумерках. Сейчас её свет скрывали деревья и изгибы каменных отрогов и с подножия он был не виден. Но мы знали - огонь горит. Шаиры - башенные сторожа - уже были готовы подпалить колоды, сложенные на открытом ярусе с высоким навесом, когда мы проходили мимо. Двое из них смотрели на нас с костровой площадки и ободрительно выкрикивали, подгоняя и направляя, чтобы мы поторапливались, дабы успеть до ночи встать лагерем.
Свои костры мы разожгли уже в плотном мраке. Пасмурное небо не делилось светом, поэтому тэйтару, неся на руках мерцающие водяные сферы, подсвечивали последние участки пути. Тихо и споро были установлены треноги над кострами, разложены спальники, спутаны ноги лошадям, чтобы не ушли гулять. Народ расселся у огня, ожидая теплой пищи.
Кошеварил любой, кто умастрился добраться до общих запасов первым. Принужденной обязанности делать это ни у кого не было. Большинство мужей меж собой были давними приятелями и друзьям-товарищами - все и так знали, чья похлебка вкуснее. Все терпеливо ждали и благодарственно чавкали, когда получали свою порцию, награждая тем самым поварской талант заботливых собратьев.
И только от костра баболов то и дело доносились споры, как следует мешать, когда засыпать зерно, сколько мяска крошить, сколько зеленушки...
Меня позвали к срединному костру, где готовила Мара - бессменная хозяюшка рухаев Ичикена. Подсев на край плаща неизвестно кому принадлежавшему, но безвозмездно предложенному всем и каждому, кто мог бы уместиться, я принял из рук Мары миску с дымящейся похлебкой. Моими соседями оказались Виру и Таганат - старший по возрасту из сибских тэйтару идущих с нами. Слева от Виру на плаще еще оставалось свободное место. Не трудно было догадаться, кто сядет там, когда покончит с раздачей еды.
По другую сторону костра на куче из седельных сумок возвышался Гадай. Усталый и какой-то осунувшийся. Механически посылая лепешкой еду в рот, он медленно жевал и пялился на пляшущие языки огня. Рядом с ним прямо на земле полулежал Табур-ассак - личный посыльный Рамзы. Он вез с собой кайховские свитки добытые в Гар-дале - то немногое, что удалось спасти от пожара в крепостице и длинный узкий сверток, с которым не расстался даже сейчас. К спине посыльного был приторочен один из шепчущих мечей в обмотке из макаменов.
Лицом Табур-ассак, прямо скажем, был не слишком пригож: обвисшие щеки, покрытые густой, но неровно растущей бородой, плоский широкий нос, маленькие глазки. Сам одутловатый, медлительный в движениях - трудно было представить его на поле боя. Но я знал, за что Рамза ценил его дороже многих и доверял, не только бумаги с печатями, но и собственную жизнь. Табур обладал невероятными слухом. По легенде, которую знал уже каждый в Сибе, он мог различить не только свист стрелы, летящей еще за две сотни шагов до него, но и слова, что еще не прозвучали. Некоторые считали его безумцем, не доверяя его рассказам о шепотках в камнях и земле. Но никогда не спорили с ним, если он сообщал о передвижениях на дороге, услышанные им от самой дороги. Вот и сейчас он решил "послушать" - опустил подпирающую голову руку, приложил ухо к земле. Уже через миг, благостно прикрыв глаза, завороженно внимал чему-то. Губы его чуть улыбались, а веки подрагивали, словно он наслаждался приятным пением или музыкой.
Почувствовав на себе мой пристальный взгляд, он открыл глаза и посмотрел на меня:
- Чи... - проронил он тихо-тихо и одними губами добавил что-то еще. Что именно, я не расслышал.
- Га? - уточнил я, чуть подавшись вперед и вежливо улыбаясь.
- Раш ва гитауваши.* (помер. Земля поет). - добродушно повторил Виру с нежностью в голосе.
Отставив свою миску я тоже припал ухом к земле. Но ничего особенного не услышал, только мерный гул. Было немного обидно... Завидно. Я честно верил Табуру, сам не зная почему, но верил. И сожалел, что не могу слышать того же, что и он. Сел обратно и сокрушенно покачал головой. Мужчины, видевшие мое действо, захмыкали. Даже Гадай оторвался от созерцания огня и криво ухмыльнулся, толи сострадая, толи гордясь за собрата...
- Каждому свое... - сказал он, назидательно. - Если бы ты еще и слээухом острым обладал... Было бы вовсе несправедливо.
Я не понял, был ли это упрек моим способностям или похвала, зато в очередной раз подумал о том, как тяжело доверять другим, особенно в том, что тебе непонятно или недоступно и проверить нельзя. Однако, особому умению Табур-ассака Гадай однозначно доверял чуточку больше, чем моему. А, может, и не чуточку.
Притащив с собою несколько деревяшек, к нам присоединился Джока. Сел подле сэнгуна.
- Ты где пропадал? - спросил я у него. Мы, можно сказать, с самого утра не виделись. Мимолетные перегляды на коротких стоянках - не в счет.
Сложив принесенный ворох разномастных коряг между ног, он взял одну в руку и приподнял, показывая мне. Будто я без того не видел, с чем именно он пришел.
- Вот... - скаля белоснежные зубы в довольной улыбке, он вытащил из-за пазухи свой набор резаков, после чего стало ясно - никакой это не хворост для костра.
- И что это будет на этот раз? - кивнул я с запоздавшим пониманием.
- Мурейка с птицей на руке. Или на наоборот: верхом на птице... Я еще не решил. - недвусмысленно намекая на Мару, Шляпа принялся снимать лишнее с короткой коряги напоминающей рогатку толщиной в ладонь и торчащими в разные стороны отростками.
Гадай посмотрел на зука и сердито укорил его:
- Ты бродил впотьмах по куще? Один? Я же говорил - ни шагу от лагеря! Даже по нужде - только в ближайшие кусты!
- Я хорошо вижу в темноте... - не извиняясь, проронил Джока, мимоходом сообщив о своей, замечу, никому из нас до селе не известной способности.
- Да? - хором удивились я и Гадай, а сэнгун еще и добавил возмущенно: "Куда не плюнь - одаренные!"
Я гадал, почему Джока раньше не похвастал своим особым умением никому из нас - не мне, не Косе, - а сейчас вдруг решился.
- Насколько хорошо? - поинтересовался Виру, тоже, по всей видимости, не посвещенный в тайну своего ученика.
- Настолько, чтобы не упускать из виду важное для меня. - тихо ответил Шляпа тоном, не предполагавшим дальнейшие расспросы.
Гадаю такой ответ не понравился. Он вприщур покосился на зука, словно видел его впервые, и уже собирался продолжить допрос.
- Виру, расскажи о Повороте Вод. - попросил я, сбив тем самым готовящийся выпад начальника и сменяя тему. - Ты ведь знаешь эту историю?
Дернув бровями, Виру взглядом спросил у Гадая дозволения, но тот вернул ему вопрос в той же форме, переложив тем самым выбор на тэйтару. Тот потер подбородок и согласился. Ускорившись в еде, покончил с похлебкой первым, зажал миску между колен и тихо, постукивая по ней пальцами, начал повествование предупреждением, что будет рассказывать на своем языке. Я кивнул, понимая, кому послано предупреждение. В переводе эта история выглядел бы так:
"Освоив земли до Кахетанского плато, померские роды, больше не зависящие только от милости солёных вод моря, нашли один единственный путь в земли, лежавшие за его стенами - ущелье, ныне носящий имя Нурчака. Имя это принадлежало вожаку рода, первому прошедшего плато насквозь. Нурчак провел с собой через ущелье три десятка батыров и трех тэйтару. Преодолев его, тогда еще полное каменных обвалов, они вышли к черным песчаным пустошам. Но вид голой и безжизненной пустыни не остановил их. Отряд Нурчака пересек пески и достиг плодородных земель, к их разочарованию уже обжитых другим народом. Предание гласит, что встреча с местными жителями вышла недружелюбной. "Газархэ злы и враждебны. Первыми напали на нас, прогнали, даже не выслушав. Убили моих сыновей." - такими были слова Нурчака, вернувшегося из похода и созвавшего совет глав крупнейших родов. Месть за павших сынов пылала в нем ярче небесного огня, сжигая сердце".
- Что? - удивился я в ответ. - Почему ты спрашиваешь?
- Нет, это ты меня спрашиваешь.
- Я? Когда?
- Да только что. Ты спросил меня, доверяю ли я тебе.
Дизай уже успел стать моим самым частым собеседником, мы обсуждали многое, но общение наше было взаимно настороженным. Он по-прежнему многого не договаривал. От многих тем уходил. И что примечательно, крайне редко сам начинал разговор.
- Как ты узнал, что я думал об этом?
- Но ты спросил. Так и узнал...
- Я не обращался к ТЕБЕ. Я спрашивал у себя. Доверяю ли я другим... Но ты, что же, подслушиваешь мои мысли? - спросил я с иронией, но без злобы.
- И разговоры тоже...
- Вот же... - вздохнул я. - Впрочем, подслушивай. Я не против. - этими дозволением я надеялся сделать вклад доверия в наши отношения.
- Я - твой подчиненный. Твое слово - закон. - смиренно и беспристрастно отозвался Дизай.
Меня как иглой укололи его слова. Сморщив нос, я отвесил тигелю щелчок пальцами через полу халата. Схватился за шнурок и вытащил камень из-за пазухи, поднял к глазам, всмотрелся в черное "око":
- Что за хрень? У тебя вовсе нет своей воли, а, подчиненный?...
- Воля есть. Гордыни нет.
- При чем тут гордыня?
- Это она направляет волю к целям. Цели мне определяешь ты. Зачем мне своя, если достаточно твоей?
Сказать, что я опешил - ничего не сказать. Я буквально был выбит из колеи. Я забыл, что нужно править лошадью и она, сойдя на край тропы, оступилась. Ее заднее копыто попало между камнями, застряв там. Испугавшись, животное стало дергаться, чуть не скинув меня на склон. Если бы оказавшийся радом Ханга не вырвал меня из седла в свою сторону, я бы сорвался с кручи вниз на камни. До них было недалеко - я бы вряд ли успел сплести узор щита и вообще какой-либо.
Идущие следом рухаи подоспели к лошади, помогли ей высвободиться и успокоиться. Мне пришлось забыть о Дизае и заняться осмотром поверженной ноги своего пострадавшего товарища. Кожа над копытом была содрана до крови, и подкова погнулась так, что нужно было менять. Я в растерянности смотрел на это дело, стыдясь своей оплошности, стоившей кобыле хода. Ханга и еще один рухай - Ару - тоже смотрели и хмурились. Но недолго. Старший их них - Ханга - отошел к своему скакуну, порылся в сумках и достал обсечку, клещи и молоток. Снял с бедра флягу. Оборвал у камней сухую траву, протянул пучки и воду мне со словами: "Хатук, дэрымта..." Ару взял кобылу за повод и обнял ее шею. Поглаживая стриженную гриву, зашептал ей в ухо слова успокоения.
Я понял, чего от меня хотят и приободрился. Погнутую подкову следовало удалить и, слава Тэе, рухаи владели умением сделать это. Мне же поручили очистить копыто от грязи и промыть его, чтобы Ханга мог добраться до гвоздей, удерживающих подкову. Но прежде, я перевязал ободранный бугор над щёткой и низ плюсны на лошадиной ноге, использовав для этого бинты из личных запасов. Старательно и с усердием истратил всю предложенную траву и воду... Худо-бедно справившись со своей частью работы, уступил место Ханге. Тот принял ногу, одобрительно хмыкнул, но улыбка его была несколько ироничной.
Знаю, что многие сделали бы это лучше меня... - молчаливо принял я его упрек. Несмотря на большую любовь к лошадям и обширные знания об уходе за ними, я имел смутное представление обо всем, что касалось ремесла коваля. Поэтому пристроился поближе, желая понаблюдать за работой мастера.
Сначала он отгибал обсечкой барашки гвоздей на роговой стенке копыта, затем откусывал их клещами. Все движения были точными, без опаски (сразу видно, делал это не раз)... Точными, грубыми, даже резкими и нахальными. Мне казалось, кобыла должна бы возмутиться и обидеться на такое обращение. Но она стояла смирно с отрешенным взглядом. Оттянув подкову от копыта, а затем подбив ее обратно, Ханга довольно выдохнул тихое "атча..." - все гвозди остались торчать выше борозды подковы. Теперь их можно было легко достать. Он бросил прочий инструмент на землю, оставив в руках только клещи. Следом на землю стали падать гвозди. Последней упала погнутая подкова.
Я потянулся к ней, чтобы поднять. Но Ханга пнул ее ногой и та улетела с обрыва.
- Роэ навилса дасымбер батэи... *(помер. Это была плохая подкова) - сказал он, похлопав меня по плечу, после чего, не ожидая никакой благодарности, сложил инструмент обратно в сумы, запрыгнул в седло, подстегнул скакуна. Ару вручил мне повод и поспешил за товарищем, чтобы занять свой порядок в колонне, значительно отдалившийся от места, где мы с ними застряли. Большая часть отряда уже прошагала мимо. Проходящие оглядывались, но не останавливались. Я дождался замыкающих и пристроился к ним. Последними шли Вызан и Тынак - совсем еще юный тэйтару. Я коротко объяснил им причину смены своей позиции, на что получил от Вызана укоризненное: "Надо было догнать вьючных и поменять раненую кобылу на любую другую".
- Не могу. Не хочу... - отмахнулся я, не в состоянии пересилить совесть.
Тогда Вызан велел мне переложить часть вещей из своих сумок к нему и Тынаку. От этого я отказываться не стал. Мои сумки и правда были тяжелы от поклажи, и теперь лошадке нести их было чревато чрезмерным истиранием копыта на каменной тропе. Пришлось опять останавливаться, сгружать вещи рухаям. Но вскоре мы без особых усилий смогли нагнать отряд, начавший кружить на множественных поворотах крутого спуска.
Сумерки упали на Мурею, как шерстяной платок. Но в отличие от платка, вовсе не грели: ветра не было, но земля, так и не успевшая прогреться за день, не могла поделиться теплом с путниками. Радовало то, что мы-таки достигли цели - спустились с гор и вышли в широкую долину. Вдалеке маленькими звездочками зажглись огни сигнальных башен, успокоительным ровным светом сообщавшие, что округа безопасна. Одну из таких башен мы миновали еще в сумерках. Сейчас её свет скрывали деревья и изгибы каменных отрогов и с подножия он был не виден. Но мы знали - огонь горит. Шаиры - башенные сторожа - уже были готовы подпалить колоды, сложенные на открытом ярусе с высоким навесом, когда мы проходили мимо. Двое из них смотрели на нас с костровой площадки и ободрительно выкрикивали, подгоняя и направляя, чтобы мы поторапливались, дабы успеть до ночи встать лагерем.
Свои костры мы разожгли уже в плотном мраке. Пасмурное небо не делилось светом, поэтому тэйтару, неся на руках мерцающие водяные сферы, подсвечивали последние участки пути. Тихо и споро были установлены треноги над кострами, разложены спальники, спутаны ноги лошадям, чтобы не ушли гулять. Народ расселся у огня, ожидая теплой пищи.
Кошеварил любой, кто умастрился добраться до общих запасов первым. Принужденной обязанности делать это ни у кого не было. Большинство мужей меж собой были давними приятелями и друзьям-товарищами - все и так знали, чья похлебка вкуснее. Все терпеливо ждали и благодарственно чавкали, когда получали свою порцию, награждая тем самым поварской талант заботливых собратьев.
И только от костра баболов то и дело доносились споры, как следует мешать, когда засыпать зерно, сколько мяска крошить, сколько зеленушки...
Меня позвали к срединному костру, где готовила Мара - бессменная хозяюшка рухаев Ичикена. Подсев на край плаща неизвестно кому принадлежавшему, но безвозмездно предложенному всем и каждому, кто мог бы уместиться, я принял из рук Мары миску с дымящейся похлебкой. Моими соседями оказались Виру и Таганат - старший по возрасту из сибских тэйтару идущих с нами. Слева от Виру на плаще еще оставалось свободное место. Не трудно было догадаться, кто сядет там, когда покончит с раздачей еды.
По другую сторону костра на куче из седельных сумок возвышался Гадай. Усталый и какой-то осунувшийся. Механически посылая лепешкой еду в рот, он медленно жевал и пялился на пляшущие языки огня. Рядом с ним прямо на земле полулежал Табур-ассак - личный посыльный Рамзы. Он вез с собой кайховские свитки добытые в Гар-дале - то немногое, что удалось спасти от пожара в крепостице и длинный узкий сверток, с которым не расстался даже сейчас. К спине посыльного был приторочен один из шепчущих мечей в обмотке из макаменов.
Лицом Табур-ассак, прямо скажем, был не слишком пригож: обвисшие щеки, покрытые густой, но неровно растущей бородой, плоский широкий нос, маленькие глазки. Сам одутловатый, медлительный в движениях - трудно было представить его на поле боя. Но я знал, за что Рамза ценил его дороже многих и доверял, не только бумаги с печатями, но и собственную жизнь. Табур обладал невероятными слухом. По легенде, которую знал уже каждый в Сибе, он мог различить не только свист стрелы, летящей еще за две сотни шагов до него, но и слова, что еще не прозвучали. Некоторые считали его безумцем, не доверяя его рассказам о шепотках в камнях и земле. Но никогда не спорили с ним, если он сообщал о передвижениях на дороге, услышанные им от самой дороги. Вот и сейчас он решил "послушать" - опустил подпирающую голову руку, приложил ухо к земле. Уже через миг, благостно прикрыв глаза, завороженно внимал чему-то. Губы его чуть улыбались, а веки подрагивали, словно он наслаждался приятным пением или музыкой.
Почувствовав на себе мой пристальный взгляд, он открыл глаза и посмотрел на меня:
- Чи... - проронил он тихо-тихо и одними губами добавил что-то еще. Что именно, я не расслышал.
- Га? - уточнил я, чуть подавшись вперед и вежливо улыбаясь.
- Раш ва гитауваши.* (помер. Земля поет). - добродушно повторил Виру с нежностью в голосе.
Отставив свою миску я тоже припал ухом к земле. Но ничего особенного не услышал, только мерный гул. Было немного обидно... Завидно. Я честно верил Табуру, сам не зная почему, но верил. И сожалел, что не могу слышать того же, что и он. Сел обратно и сокрушенно покачал головой. Мужчины, видевшие мое действо, захмыкали. Даже Гадай оторвался от созерцания огня и криво ухмыльнулся, толи сострадая, толи гордясь за собрата...
- Каждому свое... - сказал он, назидательно. - Если бы ты еще и слээухом острым обладал... Было бы вовсе несправедливо.
Я не понял, был ли это упрек моим способностям или похвала, зато в очередной раз подумал о том, как тяжело доверять другим, особенно в том, что тебе непонятно или недоступно и проверить нельзя. Однако, особому умению Табур-ассака Гадай однозначно доверял чуточку больше, чем моему. А, может, и не чуточку.
Притащив с собою несколько деревяшек, к нам присоединился Джока. Сел подле сэнгуна.
- Ты где пропадал? - спросил я у него. Мы, можно сказать, с самого утра не виделись. Мимолетные перегляды на коротких стоянках - не в счет.
Сложив принесенный ворох разномастных коряг между ног, он взял одну в руку и приподнял, показывая мне. Будто я без того не видел, с чем именно он пришел.
- Вот... - скаля белоснежные зубы в довольной улыбке, он вытащил из-за пазухи свой набор резаков, после чего стало ясно - никакой это не хворост для костра.
- И что это будет на этот раз? - кивнул я с запоздавшим пониманием.
- Мурейка с птицей на руке. Или на наоборот: верхом на птице... Я еще не решил. - недвусмысленно намекая на Мару, Шляпа принялся снимать лишнее с короткой коряги напоминающей рогатку толщиной в ладонь и торчащими в разные стороны отростками.
Гадай посмотрел на зука и сердито укорил его:
- Ты бродил впотьмах по куще? Один? Я же говорил - ни шагу от лагеря! Даже по нужде - только в ближайшие кусты!
- Я хорошо вижу в темноте... - не извиняясь, проронил Джока, мимоходом сообщив о своей, замечу, никому из нас до селе не известной способности.
- Да? - хором удивились я и Гадай, а сэнгун еще и добавил возмущенно: "Куда не плюнь - одаренные!"
Я гадал, почему Джока раньше не похвастал своим особым умением никому из нас - не мне, не Косе, - а сейчас вдруг решился.
- Насколько хорошо? - поинтересовался Виру, тоже, по всей видимости, не посвещенный в тайну своего ученика.
- Настолько, чтобы не упускать из виду важное для меня. - тихо ответил Шляпа тоном, не предполагавшим дальнейшие расспросы.
Гадаю такой ответ не понравился. Он вприщур покосился на зука, словно видел его впервые, и уже собирался продолжить допрос.
- Виру, расскажи о Повороте Вод. - попросил я, сбив тем самым готовящийся выпад начальника и сменяя тему. - Ты ведь знаешь эту историю?
Дернув бровями, Виру взглядом спросил у Гадая дозволения, но тот вернул ему вопрос в той же форме, переложив тем самым выбор на тэйтару. Тот потер подбородок и согласился. Ускорившись в еде, покончил с похлебкой первым, зажал миску между колен и тихо, постукивая по ней пальцами, начал повествование предупреждением, что будет рассказывать на своем языке. Я кивнул, понимая, кому послано предупреждение. В переводе эта история выглядел бы так:
"Освоив земли до Кахетанского плато, померские роды, больше не зависящие только от милости солёных вод моря, нашли один единственный путь в земли, лежавшие за его стенами - ущелье, ныне носящий имя Нурчака. Имя это принадлежало вожаку рода, первому прошедшего плато насквозь. Нурчак провел с собой через ущелье три десятка батыров и трех тэйтару. Преодолев его, тогда еще полное каменных обвалов, они вышли к черным песчаным пустошам. Но вид голой и безжизненной пустыни не остановил их. Отряд Нурчака пересек пески и достиг плодородных земель, к их разочарованию уже обжитых другим народом. Предание гласит, что встреча с местными жителями вышла недружелюбной. "Газархэ злы и враждебны. Первыми напали на нас, прогнали, даже не выслушав. Убили моих сыновей." - такими были слова Нурчака, вернувшегося из похода и созвавшего совет глав крупнейших родов. Месть за павших сынов пылала в нем ярче небесного огня, сжигая сердце".
- Но с ним же были тэйтару. - торопливо перебил я Виру, пока он недалеко ушел в своем рассказе от, как мне казалось, важного момента. И не очень удивился, услышав, что по непонятной причине, кайхи оказались бессильны:
- Ни каждый из они не творить и простой кайховство. Дом Богиня вдруг получаться закрыт. - пояснил он на ломанном полянском. И решив, что у него это тоже получаться плохо, вернулся на померский.
"Нурчак требовал возмездия. Была собрана рать в сто раз больше, чем он вел с собой в первый поход. Три тучи* (помер. тысячи) мечей и луков вновь пересекли пустоши. Но гахархэ не были глупцами. Они ждали нового нападения - успели выстроить заслон на границе своих земель: сигнальные башенки вдоль черных песков отделявших их от плато и небольшую, но довольно прочную крепостицу, выросшую за считанные месяцы.
Но жажда мести была в Нурчаке настолько сильной, что никакие стены не смогли его остановить. Крепость пала, но битва была кровопролитной. Многие роды осиротели, потеряв мужей, сыновей и отцов в том сражении, чтобы утолить желание возмездия одного лишь Нурчака..."
Печальное лицо тэйтару выдавало его личное презренное отношение к героическому поступку далекого предка, и последние слова, очень может быть, не являлись частью общепринятого варианта легенды.
"Взятую крепость Нурчак назвал "Ягыром", что на полянский можно перевести как, - Виру повернулся ко мне, - "жертва". Не имея возможности предать тела павших собратьев воде, он велел сжечь их вместе с остатками деревянных развалин. Вернувшись к ущелью, где сила тэйтару вновь давалась им в руки, Нурчак заложил свою крепость Танурчак, запечатывая ею проход. Шло время - форт рос и укреплялся. А до сожженного Ягыра протянулась дорога, ставшая самым кратчайшим путем в земли газархэ. Закрепившись у плато, Нурчак решил поднять Ягыр из пепла.
Чтобы кормить присланных для строительства мастеров, он совершал набеги на ближайшие селения. Заимев пленных, он принуждением заставлял их обучать его языку полян, вызнавал об устройстве быта и государства, делал карты, добавляя на них новые линии и точки после очередного набега.
На удивление, поляне в ответ не собрали войска, не пришли выгонять завоевателя и долгое время не предпринимали никаких действий, кроме одного: все чаще новые села Нурчак находил пустыми. Поляне бежали с нажитых мест, бросая жилье и пастбища. Набеги перестали давать что-либо, кроме жалких остатков недособранных урожаев с полей и полностью вычищенных амбаров. Так продолжалось до тех пор, пока однажды на пустоши не пришла лютая зима. Семь предыдущих зим Ягыр без труда переносил холода, едва сковывающие слякоть на дорогах ледяной корочкой не дольше, чем на пару-тройку дней...
Виру протянул кружку Маре, с просьбой дать ему воды. У меня у самого пересохло в горле, потому как большую часть истории я слушал с открытым ртом.
"Почему для меня столь волнительны описания сражений?"
Хоть тэйтару и не вдавался в особые подробности, картины былого ярко представлялись мне, а сознание само дорисовывало недостающие детали.
Мара напоила не только рассказчика. Она обнесла бурдюком каждого у коста, плеснув остатки в котелок, чтобы размыть налипшие жир и крошки. Напившись, Виру продолжил, будто и не прерывался:
"Последним докладом в Родовой Совет в Иглу от Нурчака было приглашением померов за плато, полученным накануне Большого Снега. Посчитав полян слабыми, он предлагал соотечественникам завладеть их плодородными землями, намного более плодородными, чем степи Муреи. Но Совет не успел ответить на призыв из-за прихода ТОЙ зимы. Прежде мурейцы не знали таких зим. Никогда еще снежный покров даже на горных перевалах не достигал и колена, а тут... Сугробы в рост человека сделали невозможным любое передвижение через ущелье. Войско Нурчака оказалось отрезанным от Муреи. А весной выступивший к Ягыру род Чирам нашел на месте крепости лишь пустые стены и сгнившие тела. Умерли ли они от голода и холода или были убиты ранее, никто не знал. В частично недостроенной крепости не нашли ни записей, ни ран на останках, но их расположение подсказывало, что смерть пришла к ним одновременно и внезапно. Из трех туч изначально собранных под командованием Нурчака ту зиму смогла пережить только малая часть гарнизона запечатанной снегом крепости в ущелье. Из двух сот человек оставленных в Танурчаке выжило только сорок. Остальное войско сгинуло в степях Ягыра, включая сэнгуна. Тела его так и не нашли. Окрестные селения по прежнему пустовали... Чирам не решился идти по стопам Нурчака - вернулся за плато и заложил на другой его стороне еще одну крепость - Ранурчак - в память о великом полководце".
Я снова осмелился перебить, не желая оставлять волнующие меня неясности без ответа:
- А как же остальные мурейцы пережили ту зиму?
- Милостью Тэй. - ответил Гадай вместо тэйтару, далее пояснив, отчего вдруг решил говорить за друга. - Эта часть истории мне хорошо известна. Снега действительно было много, не не везде. Степи до мест, где мы сейчас находимся, действительно утонули под сугробами, но тэр-эхо, как всегда, спасительным предсказанием помог народу. Большая часть кочевых кланов увели свои таборы с равнин к соленой воде, которая властью Великой Матери не замерзала в морозы. А теплые ветра, приходящие с моря грели гористое побережье, где снега почти и не было. Даже из Иглы, Бурчака и Шуна - на то время ставших уже крепостями - люди перебрались к берегам. Из-за этого внезапного переселения, кстати, Тамеркет, Луга, Дол-шимта и Мыр-шимта, бывшие до того ставками небольших померских родов, разрослись и превратились в города. Многие не захотели покидать эти места и после окончания холодов, предпочитая войне со снегами сражения со старым и уже вполне известным врагом - с эгирами. Далее, на сколько я помню историю, по меньшей мере на десяток лет все забыли про газархэ. Даже Ранурчак, так и стоял недостроенным... Народ боялся соваться к плато. Еще бы! Одной попытки хватило, чтобы задуматься над мощью кайховства живущих за плато.
- Кайховства? - переспросил Джока.
- Конечно! - подтвердил сэнгун. - Уверен, не я один считаю, что та зима была творением полянских кайхов.
Оглядевшись, он принялся пересказывать свою часть легенды на мурейском, потому как незнающих полянского у нашего костра заметно прибавилось. Батыры стали подсаживаться к срединному косту еще на той части истории, где говорилось о воздвижении Ягыра. Повторный пересказ, к моей радости, вышел у сэнгуна значительно короче версии на полянском. Правда, с небольшим изменением в конце.
"Если я ничего не путаю, тогда мурей-таном был Птерхышын. Это же его воля заставила Ранурчак обзавестись стенами, а Танурчак снова заполнится войском, потому что клан Хуратагов принес ему вести об огнях в Ягыре?"
- Тса. - кивнул Виру, тем самым возвращая себе право рассказчика. Но он успел воспользоваться им лишь на одно короткое продолжение:
"Верно, на стенах брошенной крепости по ночам снова стали загораться огни - то были факела на смотровых башнях. И не только Ярыг осветился - на восходе от него выросли поселения..."
- Князья почали заселення прыкардонных зямель. - раздался голос кондового прямо у меня за спиной.
- Ты уже настолько хорошо понимаешь мурейску мову? - удивился я, чуть подвинувшись и предлагая Косе кусочек плаща, чтобы присесть рядом со мной.
- Та не. Ще праз слово розбираю... Пра що кайхушка наш баете? - он отказался от места. Кинул на землю принесенный с собой вещмешок и уселся на него.
- Вообще-то про то, как Ясую повернули. Но до Ясуи мы пока не добрались. - сообщил Шляпа, успевший уже изрядно продвинуться в вырезании фигурки, все больше походившей на птицу в полете.
- Вона як... - Коса вздернул бородой. - Ну послухаем, послухаем. Познаем, як з йих боку прауда вяглядаэ. - легонько пхнул меня сапогом в сапог. - Ты слухай уважно, затим мени доскажещь, чого я не дорозберу. - достал трубочку и стал вертеть ее в руках, но раскуривать не спешил.
Сбившийся с рассказа Виру был направлен Гадаем, который повторил последнюю фразу про селения на восходе.
Тса. - вспомнил тэйтару и продолжил.
Новые селения росли с завидной быстротой. Померы поначалу не торопились воевать с вполне спокойными соседями, не проявлявшими интереса к закордонным краям. Но в Танурчак из Иглы все чаще стали приходить приказы недвусмысленно требующие предотвратить возможность наступательной войны со стороны неприятеля.
Потекли новые реки крови.
Сколько раз пытались взять Ягыр - уже никто не помнит. Но поляне держали натиск не сдавая позиции ни на пядь. Напротив, все больше ими обживались пустоши, пока на востоке не засиял желтыми стенами Магет и другие новые города.
- Прошу прощения, что снова перебиваю, но мне хотелось бы уточнить... - поднял я руку, привлекая к себе внимание.
- Ну что опять? - Гадай заерзал, недовольный моей приставучестью.
- А что на западе? То есть на заходе. Вы говорите все время про ту часть земли за плато, которая сейчас называется Бабольным краем. Но что было с дрогой стороны?
Гадай и Виру, понимающие полянский, удивленно уставились на меня.
- Ты ж газархе... - вместо ответа, с вызовом отметил сэнгун.
- Я газархе, потерявший память. - немного обиженно парировал я.
- Ничего там не было. Черные пески на многие хараи. - проговорил Гадай, а тэйтару добавил:
- Нурчак отправить отряды батыр с разведка. Никто не вернуться.
- Хм... - разочаровался я.
- Якщо вы про пивденни окрайны Полянии на заходи говорите, то я скажу теж. - встрял и Коса. - За пивденным Чигаем ничого немаэ, тилькы чорна пустеля, де не росте навить самой зубожилий былинки. Для нас там и еэ межа нашых зямель. Хоча, по сути, и весь пивденный Чигай - теж не пид нашою владою. И ось дорога, по який нас з тобою з Ягира везлы - це теж, можна сказаты, межа. Вид ней на заходи ничого немаэ.
Я кивнул: "Ясно..." Хотя меня мало устраивал даже такой чуть более развернутый ответ. Я не понимал, как такое может быть, чтобы у двух государств не имелось точной информации о том, что лежит за их границами, и не где-то там далеко, а прямо у них под боком. Но это уже не касалось истории о повороте вод, поэтому я показал Виру ладонью, что он может продолжить. В продолжении тэутару рассказал о том, что Птерхышын, оставляя сыну бразды правления, предсмертной волей своей принудил Такгына возглавить Священный поход в земли иноверцев.
Но прежде, чем кланы успели собрать в Танурчаке мощное войско, чтобы обрушить его на степи с планом долгосрочного глубокого похода в глубь земель, из главного храма Тэи к пограничью прибыли послы божьей воли. Братья Учэг и Рамзынак вдвоем отправились без охраны прямо к стенам Ягыра. Они несли с собой запечатанный сосуд со слезами Тэи и ее послание полянам. Предоставив себя в качестве заложника, Рамзынак, будучи верховным тэйтару на тот момент, просил у рохтару Ягыра проводить своего младшего брата к князьям. Их просьба о встрече была принята без оговорок и залогов, потому как их уже ожидали люди из храма Оды. Правители Полянии были готовы к переговорам.
Обоих братьев пригласили на Пуп в центе страны, дав клятву, что их не обидят...
"Красный, как кровь, храм Оды поразил нас своим величием, а полянские туры - благородством. Каждый из них был добр к нам и нечванлив с нами ни в слове ни в действии." - так описали в своих летописях браться встречу с князьями.
Тэйтару передали волю мурейской богини, полученную через тэр-это в своих ведениях, и выслушали ответную волю бога полян - Оды - от кайхов пересказавших свои вещие сны. Оба божества обратились к своим народам с одинаковой просьбой-требованием прекратить войну. Каждый из Высших предлагал противной стороне дар в знак содружества и поддержания мира. Тэя предлагала свои воды, напитанные силой морей и океанов. Ода - землю. Но, как оказалось, имелись ввиду не наделы и пастбища, а особая земля с кургана Дида. То был черно-серебристый песок, который надлежало разделить между мурейскими родами, дабы тэйтару могли, отныне владея им, творить полянское кайховство - обогащение почвы. Воды же Тэи, должны были по просьбе Оды окружить Пуп озером, дабы защищать одну из святынь полян - место упокоения их великого предка. Договор меж народами был скреплен слезами из Сосуда, пролитыми на склоны кургана и песком собранным с него в тот же Сосуд.
Доставив Дар Оды в Иглу, братья собственноручно вылепили из него новую храмовую Чашу Омовений, заменив ею прежнюю. Испив воды из Чаши, Рамзынак сотворил первое кайховство благодати для мурейских степей высушенных последними холодными зимами. Урожаи и приплоды скота в тот год заметно превосходили все предыдущие.
Вскоре после этого Тэя указала Рамзынаку место, откуда она желала пустить поток в Полянию. Местом этим был Друк. От него следовало вырыть канал до гор, которые мы звали Здамдышиг, что по вашему значит "рогатые" . Два пика, возвышавшиеся над общим основанием походили на рога, упирающимися в небо. Поляне же называли двурогую гору Рукамода.
Постройка канала была облегчена чудом подтверждавшим могущество Оды. Явление всем мурейцам в виде дрожи земли, оно не разрушило ни одной постройки, а единые до того в своем основании рога расступились, открывая проход в полянские земли подобно Танурчаксому ущелью. Раскол в земле достиг окраин Друка. Осталось соединить его с водам моря и Ясуи, берущей свой исток до того на одном из отрогов Здамдышига - то есть Рукамоды - и текущей в полянские земли. Теперь же он оказался на смотрящей на восток Рукоде. Западный рог получил половину от прошлого общего имени - Амода. Меж горами поставили дарзы - подъемные заслоны, чтобы сила потока идущего от моря не размыла песчаные берега Варсы - селения принявшего на себя обязанность торгового порта на реке. Канал был назван Сомалем. Позднее и Варсу стали величать тем же именем, что на полянский можно перевести, как "залог".
Как только канал соединился с рекой, меж гор и в Друке были подняты тамошние дарзы и вода из моря хлынула по Сомалю к Ясуе. За одну ночь достигла низин вокруг кургана на Пупу, окольцевав его глубоким озером.
- Так значит, не было никакого поворота вод? - растерянно встрял я, хотя история, очевидно, и так подходила к концу.
- Нет, было. - запротестовал Гадай. - Любая вода, пролитая с высоты утекает в низины. Это знаю все. Сделай то же самое с любой другой из рек - дай ей проход к морю - что будет?
- Она потечет в него. - кивал я, но продолжал спорить. - И все же, Ясуя, и до того текла с Рукамоды в Полянию, выходит ее никто не поворачивал, просто не дал стекать в море. Так вышло бы, если б море само подмыло подошвы гор и дало реке еще одно русло, чтобы течь в обе стороны - и в Полянию и к морю.
- Ну вот о том и речь. Ясуя не утекает в море, а подпитывается им, сохранив свой исток.
- Но вода в реке не соленая. Почему? - к расспросам присоединился и Джока.
Гадай повторил вопрос на мурейском, перенаправляя его Виру. Но у тэйтару ответа не было. Он пожал плечами
- Выходит, вода из моря только достигает Ясуи, но не смешивается с ней? - у меня был лишь такой вывод.
- Доклано вядома, що озера близь Пупа не було до злучэння з Сомалем. - вмешался Коса. - Молода Ясуя невеликою ричечкою шырыною у тры воза проходыла повз Шыги, та, згортаючи до Дыева, зникала недалече вид миста у багнистых лясочкоу. Без отрыманой вид Сомалю силы йий було не досягти кургану.
- Но вы же сами говорили - раньше река текла в другую сторону! Не помню уже от кого, но я точно слышал это! - мне все еще казалось, что в легенде где-то скрылась ошибка или неправда.
- Простый люд сам соби байки додумуйе. - пожал плечами Коса.
- Ладно... - сдался я. - А что с Друком? Кто-нибудь знает, что это слово означает? И Рукамода эта ваша...
Никто не ответил.
- А Дар Оды? Браться принесли всего один сосуд. Какого ж размера он был, если руши с тамеркетского побережья было многим больше, чем уместилось бы даже в десяти самых больших кувшинах, которых мне доводилось когда-либо видеть?!
- Не один. В течении дюжины лет после постройки Сомаля из Полянии по реке приходили караваны с шубурушим - блестящим песком. Их, как и было завещано, разделили между всеми родами. - пояснил Виру на мурейском.
- Но зачем так много, если и небольшого количества хватило на чашу, силы которой достаточно было, чтобы наслать урожаи на всю Мурею? Этот песок, что, теряет силу после одного использования?
И снова ответа не последовало. Мурейцы пожимали плечами, сами задаваясь теми же вопросами. В целом было понятно, что легенда рассказана до конца. Большего никто просто не знает. А если и имелись в Муреи более сведущие историки, никто из них не коротал с нами ту ночь у костов. Либо делал это неприметно и молчаливо.
Народ стал расходиться и устраиваться на ночлег. Впереди нас ждали еще полтора дня пути, но уже по удобным дорогам вдоль проймы рукава Рахчаля - Зынхаля, и под надзором смотровых башен.
Спали без шатров и шалашей, прямо под открытым небом. Наши тэйтару обещали, что дождя не будет, даже несмотря на затянутое тучами небо. И его действительно не было. Во всяком случае до утра.
- Ни каждый из они не творить и простой кайховство. Дом Богиня вдруг получаться закрыт. - пояснил он на ломанном полянском. И решив, что у него это тоже получаться плохо, вернулся на померский.
"Нурчак требовал возмездия. Была собрана рать в сто раз больше, чем он вел с собой в первый поход. Три тучи* (помер. тысячи) мечей и луков вновь пересекли пустоши. Но гахархэ не были глупцами. Они ждали нового нападения - успели выстроить заслон на границе своих земель: сигнальные башенки вдоль черных песков отделявших их от плато и небольшую, но довольно прочную крепостицу, выросшую за считанные месяцы.
Но жажда мести была в Нурчаке настолько сильной, что никакие стены не смогли его остановить. Крепость пала, но битва была кровопролитной. Многие роды осиротели, потеряв мужей, сыновей и отцов в том сражении, чтобы утолить желание возмездия одного лишь Нурчака..."
Печальное лицо тэйтару выдавало его личное презренное отношение к героическому поступку далекого предка, и последние слова, очень может быть, не являлись частью общепринятого варианта легенды.
"Взятую крепость Нурчак назвал "Ягыром", что на полянский можно перевести как, - Виру повернулся ко мне, - "жертва". Не имея возможности предать тела павших собратьев воде, он велел сжечь их вместе с остатками деревянных развалин. Вернувшись к ущелью, где сила тэйтару вновь давалась им в руки, Нурчак заложил свою крепость Танурчак, запечатывая ею проход. Шло время - форт рос и укреплялся. А до сожженного Ягыра протянулась дорога, ставшая самым кратчайшим путем в земли газархэ. Закрепившись у плато, Нурчак решил поднять Ягыр из пепла.
Чтобы кормить присланных для строительства мастеров, он совершал набеги на ближайшие селения. Заимев пленных, он принуждением заставлял их обучать его языку полян, вызнавал об устройстве быта и государства, делал карты, добавляя на них новые линии и точки после очередного набега.
На удивление, поляне в ответ не собрали войска, не пришли выгонять завоевателя и долгое время не предпринимали никаких действий, кроме одного: все чаще новые села Нурчак находил пустыми. Поляне бежали с нажитых мест, бросая жилье и пастбища. Набеги перестали давать что-либо, кроме жалких остатков недособранных урожаев с полей и полностью вычищенных амбаров. Так продолжалось до тех пор, пока однажды на пустоши не пришла лютая зима. Семь предыдущих зим Ягыр без труда переносил холода, едва сковывающие слякоть на дорогах ледяной корочкой не дольше, чем на пару-тройку дней...
Виру протянул кружку Маре, с просьбой дать ему воды. У меня у самого пересохло в горле, потому как большую часть истории я слушал с открытым ртом.
"Почему для меня столь волнительны описания сражений?"
Хоть тэйтару и не вдавался в особые подробности, картины былого ярко представлялись мне, а сознание само дорисовывало недостающие детали.
Мара напоила не только рассказчика. Она обнесла бурдюком каждого у коста, плеснув остатки в котелок, чтобы размыть налипшие жир и крошки. Напившись, Виру продолжил, будто и не прерывался:
"Последним докладом в Родовой Совет в Иглу от Нурчака было приглашением померов за плато, полученным накануне Большого Снега. Посчитав полян слабыми, он предлагал соотечественникам завладеть их плодородными землями, намного более плодородными, чем степи Муреи. Но Совет не успел ответить на призыв из-за прихода ТОЙ зимы. Прежде мурейцы не знали таких зим. Никогда еще снежный покров даже на горных перевалах не достигал и колена, а тут... Сугробы в рост человека сделали невозможным любое передвижение через ущелье. Войско Нурчака оказалось отрезанным от Муреи. А весной выступивший к Ягыру род Чирам нашел на месте крепости лишь пустые стены и сгнившие тела. Умерли ли они от голода и холода или были убиты ранее, никто не знал. В частично недостроенной крепости не нашли ни записей, ни ран на останках, но их расположение подсказывало, что смерть пришла к ним одновременно и внезапно. Из трех туч изначально собранных под командованием Нурчака ту зиму смогла пережить только малая часть гарнизона запечатанной снегом крепости в ущелье. Из двух сот человек оставленных в Танурчаке выжило только сорок. Остальное войско сгинуло в степях Ягыра, включая сэнгуна. Тела его так и не нашли. Окрестные селения по прежнему пустовали... Чирам не решился идти по стопам Нурчака - вернулся за плато и заложил на другой его стороне еще одну крепость - Ранурчак - в память о великом полководце".
Я снова осмелился перебить, не желая оставлять волнующие меня неясности без ответа:
- А как же остальные мурейцы пережили ту зиму?
- Милостью Тэй. - ответил Гадай вместо тэйтару, далее пояснив, отчего вдруг решил говорить за друга. - Эта часть истории мне хорошо известна. Снега действительно было много, не не везде. Степи до мест, где мы сейчас находимся, действительно утонули под сугробами, но тэр-эхо, как всегда, спасительным предсказанием помог народу. Большая часть кочевых кланов увели свои таборы с равнин к соленой воде, которая властью Великой Матери не замерзала в морозы. А теплые ветра, приходящие с моря грели гористое побережье, где снега почти и не было. Даже из Иглы, Бурчака и Шуна - на то время ставших уже крепостями - люди перебрались к берегам. Из-за этого внезапного переселения, кстати, Тамеркет, Луга, Дол-шимта и Мыр-шимта, бывшие до того ставками небольших померских родов, разрослись и превратились в города. Многие не захотели покидать эти места и после окончания холодов, предпочитая войне со снегами сражения со старым и уже вполне известным врагом - с эгирами. Далее, на сколько я помню историю, по меньшей мере на десяток лет все забыли про газархэ. Даже Ранурчак, так и стоял недостроенным... Народ боялся соваться к плато. Еще бы! Одной попытки хватило, чтобы задуматься над мощью кайховства живущих за плато.
- Кайховства? - переспросил Джока.
- Конечно! - подтвердил сэнгун. - Уверен, не я один считаю, что та зима была творением полянских кайхов.
Оглядевшись, он принялся пересказывать свою часть легенды на мурейском, потому как незнающих полянского у нашего костра заметно прибавилось. Батыры стали подсаживаться к срединному косту еще на той части истории, где говорилось о воздвижении Ягыра. Повторный пересказ, к моей радости, вышел у сэнгуна значительно короче версии на полянском. Правда, с небольшим изменением в конце.
"Если я ничего не путаю, тогда мурей-таном был Птерхышын. Это же его воля заставила Ранурчак обзавестись стенами, а Танурчак снова заполнится войском, потому что клан Хуратагов принес ему вести об огнях в Ягыре?"
- Тса. - кивнул Виру, тем самым возвращая себе право рассказчика. Но он успел воспользоваться им лишь на одно короткое продолжение:
"Верно, на стенах брошенной крепости по ночам снова стали загораться огни - то были факела на смотровых башнях. И не только Ярыг осветился - на восходе от него выросли поселения..."
- Князья почали заселення прыкардонных зямель. - раздался голос кондового прямо у меня за спиной.
- Ты уже настолько хорошо понимаешь мурейску мову? - удивился я, чуть подвинувшись и предлагая Косе кусочек плаща, чтобы присесть рядом со мной.
- Та не. Ще праз слово розбираю... Пра що кайхушка наш баете? - он отказался от места. Кинул на землю принесенный с собой вещмешок и уселся на него.
- Вообще-то про то, как Ясую повернули. Но до Ясуи мы пока не добрались. - сообщил Шляпа, успевший уже изрядно продвинуться в вырезании фигурки, все больше походившей на птицу в полете.
- Вона як... - Коса вздернул бородой. - Ну послухаем, послухаем. Познаем, як з йих боку прауда вяглядаэ. - легонько пхнул меня сапогом в сапог. - Ты слухай уважно, затим мени доскажещь, чого я не дорозберу. - достал трубочку и стал вертеть ее в руках, но раскуривать не спешил.
Сбившийся с рассказа Виру был направлен Гадаем, который повторил последнюю фразу про селения на восходе.
Тса. - вспомнил тэйтару и продолжил.
Новые селения росли с завидной быстротой. Померы поначалу не торопились воевать с вполне спокойными соседями, не проявлявшими интереса к закордонным краям. Но в Танурчак из Иглы все чаще стали приходить приказы недвусмысленно требующие предотвратить возможность наступательной войны со стороны неприятеля.
Потекли новые реки крови.
Сколько раз пытались взять Ягыр - уже никто не помнит. Но поляне держали натиск не сдавая позиции ни на пядь. Напротив, все больше ими обживались пустоши, пока на востоке не засиял желтыми стенами Магет и другие новые города.
- Прошу прощения, что снова перебиваю, но мне хотелось бы уточнить... - поднял я руку, привлекая к себе внимание.
- Ну что опять? - Гадай заерзал, недовольный моей приставучестью.
- А что на западе? То есть на заходе. Вы говорите все время про ту часть земли за плато, которая сейчас называется Бабольным краем. Но что было с дрогой стороны?
Гадай и Виру, понимающие полянский, удивленно уставились на меня.
- Ты ж газархе... - вместо ответа, с вызовом отметил сэнгун.
- Я газархе, потерявший память. - немного обиженно парировал я.
- Ничего там не было. Черные пески на многие хараи. - проговорил Гадай, а тэйтару добавил:
- Нурчак отправить отряды батыр с разведка. Никто не вернуться.
- Хм... - разочаровался я.
- Якщо вы про пивденни окрайны Полянии на заходи говорите, то я скажу теж. - встрял и Коса. - За пивденным Чигаем ничого немаэ, тилькы чорна пустеля, де не росте навить самой зубожилий былинки. Для нас там и еэ межа нашых зямель. Хоча, по сути, и весь пивденный Чигай - теж не пид нашою владою. И ось дорога, по який нас з тобою з Ягира везлы - це теж, можна сказаты, межа. Вид ней на заходи ничого немаэ.
Я кивнул: "Ясно..." Хотя меня мало устраивал даже такой чуть более развернутый ответ. Я не понимал, как такое может быть, чтобы у двух государств не имелось точной информации о том, что лежит за их границами, и не где-то там далеко, а прямо у них под боком. Но это уже не касалось истории о повороте вод, поэтому я показал Виру ладонью, что он может продолжить. В продолжении тэутару рассказал о том, что Птерхышын, оставляя сыну бразды правления, предсмертной волей своей принудил Такгына возглавить Священный поход в земли иноверцев.
Но прежде, чем кланы успели собрать в Танурчаке мощное войско, чтобы обрушить его на степи с планом долгосрочного глубокого похода в глубь земель, из главного храма Тэи к пограничью прибыли послы божьей воли. Братья Учэг и Рамзынак вдвоем отправились без охраны прямо к стенам Ягыра. Они несли с собой запечатанный сосуд со слезами Тэи и ее послание полянам. Предоставив себя в качестве заложника, Рамзынак, будучи верховным тэйтару на тот момент, просил у рохтару Ягыра проводить своего младшего брата к князьям. Их просьба о встрече была принята без оговорок и залогов, потому как их уже ожидали люди из храма Оды. Правители Полянии были готовы к переговорам.
Обоих братьев пригласили на Пуп в центе страны, дав клятву, что их не обидят...
"Красный, как кровь, храм Оды поразил нас своим величием, а полянские туры - благородством. Каждый из них был добр к нам и нечванлив с нами ни в слове ни в действии." - так описали в своих летописях браться встречу с князьями.
Тэйтару передали волю мурейской богини, полученную через тэр-это в своих ведениях, и выслушали ответную волю бога полян - Оды - от кайхов пересказавших свои вещие сны. Оба божества обратились к своим народам с одинаковой просьбой-требованием прекратить войну. Каждый из Высших предлагал противной стороне дар в знак содружества и поддержания мира. Тэя предлагала свои воды, напитанные силой морей и океанов. Ода - землю. Но, как оказалось, имелись ввиду не наделы и пастбища, а особая земля с кургана Дида. То был черно-серебристый песок, который надлежало разделить между мурейскими родами, дабы тэйтару могли, отныне владея им, творить полянское кайховство - обогащение почвы. Воды же Тэи, должны были по просьбе Оды окружить Пуп озером, дабы защищать одну из святынь полян - место упокоения их великого предка. Договор меж народами был скреплен слезами из Сосуда, пролитыми на склоны кургана и песком собранным с него в тот же Сосуд.
Доставив Дар Оды в Иглу, братья собственноручно вылепили из него новую храмовую Чашу Омовений, заменив ею прежнюю. Испив воды из Чаши, Рамзынак сотворил первое кайховство благодати для мурейских степей высушенных последними холодными зимами. Урожаи и приплоды скота в тот год заметно превосходили все предыдущие.
Вскоре после этого Тэя указала Рамзынаку место, откуда она желала пустить поток в Полянию. Местом этим был Друк. От него следовало вырыть канал до гор, которые мы звали Здамдышиг, что по вашему значит "рогатые" . Два пика, возвышавшиеся над общим основанием походили на рога, упирающимися в небо. Поляне же называли двурогую гору Рукамода.
Постройка канала была облегчена чудом подтверждавшим могущество Оды. Явление всем мурейцам в виде дрожи земли, оно не разрушило ни одной постройки, а единые до того в своем основании рога расступились, открывая проход в полянские земли подобно Танурчаксому ущелью. Раскол в земле достиг окраин Друка. Осталось соединить его с водам моря и Ясуи, берущей свой исток до того на одном из отрогов Здамдышига - то есть Рукамоды - и текущей в полянские земли. Теперь же он оказался на смотрящей на восток Рукоде. Западный рог получил половину от прошлого общего имени - Амода. Меж горами поставили дарзы - подъемные заслоны, чтобы сила потока идущего от моря не размыла песчаные берега Варсы - селения принявшего на себя обязанность торгового порта на реке. Канал был назван Сомалем. Позднее и Варсу стали величать тем же именем, что на полянский можно перевести, как "залог".
Как только канал соединился с рекой, меж гор и в Друке были подняты тамошние дарзы и вода из моря хлынула по Сомалю к Ясуе. За одну ночь достигла низин вокруг кургана на Пупу, окольцевав его глубоким озером.
- Так значит, не было никакого поворота вод? - растерянно встрял я, хотя история, очевидно, и так подходила к концу.
- Нет, было. - запротестовал Гадай. - Любая вода, пролитая с высоты утекает в низины. Это знаю все. Сделай то же самое с любой другой из рек - дай ей проход к морю - что будет?
- Она потечет в него. - кивал я, но продолжал спорить. - И все же, Ясуя, и до того текла с Рукамоды в Полянию, выходит ее никто не поворачивал, просто не дал стекать в море. Так вышло бы, если б море само подмыло подошвы гор и дало реке еще одно русло, чтобы течь в обе стороны - и в Полянию и к морю.
- Ну вот о том и речь. Ясуя не утекает в море, а подпитывается им, сохранив свой исток.
- Но вода в реке не соленая. Почему? - к расспросам присоединился и Джока.
Гадай повторил вопрос на мурейском, перенаправляя его Виру. Но у тэйтару ответа не было. Он пожал плечами
- Выходит, вода из моря только достигает Ясуи, но не смешивается с ней? - у меня был лишь такой вывод.
- Доклано вядома, що озера близь Пупа не було до злучэння з Сомалем. - вмешался Коса. - Молода Ясуя невеликою ричечкою шырыною у тры воза проходыла повз Шыги, та, згортаючи до Дыева, зникала недалече вид миста у багнистых лясочкоу. Без отрыманой вид Сомалю силы йий було не досягти кургану.
- Но вы же сами говорили - раньше река текла в другую сторону! Не помню уже от кого, но я точно слышал это! - мне все еще казалось, что в легенде где-то скрылась ошибка или неправда.
- Простый люд сам соби байки додумуйе. - пожал плечами Коса.
- Ладно... - сдался я. - А что с Друком? Кто-нибудь знает, что это слово означает? И Рукамода эта ваша...
Никто не ответил.
- А Дар Оды? Браться принесли всего один сосуд. Какого ж размера он был, если руши с тамеркетского побережья было многим больше, чем уместилось бы даже в десяти самых больших кувшинах, которых мне доводилось когда-либо видеть?!
- Не один. В течении дюжины лет после постройки Сомаля из Полянии по реке приходили караваны с шубурушим - блестящим песком. Их, как и было завещано, разделили между всеми родами. - пояснил Виру на мурейском.
- Но зачем так много, если и небольшого количества хватило на чашу, силы которой достаточно было, чтобы наслать урожаи на всю Мурею? Этот песок, что, теряет силу после одного использования?
И снова ответа не последовало. Мурейцы пожимали плечами, сами задаваясь теми же вопросами. В целом было понятно, что легенда рассказана до конца. Большего никто просто не знает. А если и имелись в Муреи более сведущие историки, никто из них не коротал с нами ту ночь у костов. Либо делал это неприметно и молчаливо.
Народ стал расходиться и устраиваться на ночлег. Впереди нас ждали еще полтора дня пути, но уже по удобным дорогам вдоль проймы рукава Рахчаля - Зынхаля, и под надзором смотровых башен.
Спали без шатров и шалашей, прямо под открытым небом. Наши тэйтару обещали, что дождя не будет, даже несмотря на затянутое тучами небо. И его действительно не было. Во всяком случае до утра.
Комментариев нет:
Отправить комментарий