Желание жить вырвало меня из темноты.
И боль. Она пришла первой.
Второй была обида - я не смог вспомнить, кто я. Мысли неразборчиво кружились и путались, не давая сосредоточиться.
Но третьим пришел страх, заставляя ухватится за жизнь покрепче.
Я попытался пошевелиться.
Не смог. Тело застыло, закоченело. Я едва чувствовал его да и боль перекрикивала иные ощущения. Спину жгло огнем. Где-то за сердцем зияла дыра.
Так я и лежал в болезненном забытьи неизвестно сколько, урывками очинаясь и опять теряя сознание.
Быть может, кто-то касался меня, говорил со мною, но мне казалось будто не меня, не со мной.
Мне чудились раскаты грома и треск перекатывающихся камней в горах. Завывания ветра и стук топора.
Помню были слова: "Прости, я больше ничего не могу для тебя сделать..." и сразу затем всплеск воды, сотрясший все тело, сильная качка и движенье, как в стремнине.
Мир исчезал и появлялся, сменяясь круговертью размытых образов так быстро, что я уже перестал их различать. Грохот воды со всех сторон, холодный туман, дождь, смены дня и ночи - все искажалось болезненным забытьем. Я замер безвольной грудой разбитой плоти, в чем-то стиснутый со всех сторон, поверженный болью и страданием.
Это длилось до тех пор, пока однажды, я не осознал, что плыву по реке. Неведомо кем, зачем и почему, я был уложен в узкую долбленку и пущен в свободное плавание. И вместе с тем, пришло понимание того, что я умираю. Медленно и мучительно. Тому доказательством были и слова неизвестного: "... ничего не могу для тебя сделать..."
Оказавшись один на один со смертью, все что я мог - это терпеть. Пытаться принять свою боль, перестать замечать ее, привыкнуть. Но все тщетно. Не спасали ни забытье, ни пришедшая на смену стремительному потоку баюкающая качка реки. Полная беспомощность и одиночество подпитывали обидой пламя, что жгло мои тело и душу. И теперь я боялся лишь одного - расстаться со своей болью, полагая, что если перестану чувствовать ее, это и будет конец.
Но боль не покидала. Каждый раз, приходя в себя, я тратил все силы на смирение: "Терпи! Это плавание не может длится вечно... Я должен куда-то приплыть. Я обязательно выживу!"
- Патэ! Давай! Правее бери!
"Что это? Голоса? Люди?!"- очнулся я, но услышал только, как что-то скребет по борту моего ковчега, стучится по дну. Но вскоре издали снова крик:
-Та шоб табе! Тягни! Тягни мяцней!
- Тягну я! Тягну!
"Ммм... хммм..." - попытался я позвать. Но не смог. Язык не слушался да и сил на крик не хватало. Что-то тяжёлое давило на грудь, не давая свободно вдохнуть.
Неподалеку раздался шелест ломающихся сухих веток, как если бы кто-то пробирался сквозь заросли. Испуганный вздох. Оторопелое молчание. Потом:
- Мойка! Тута шось йэ... - позвал глухой старческий голос.
- Вядома йэ, тудыт тоби у качель! Слава Оде, рыбёха клюнула на мои прынады! Давай, тягни мережу! - обиженно ответили ему из-за зарослей.
Стоя в отдалении и не решаясь подойти ближе, старый рыбак с сомнением сделал вывод:
- Так це ни рыба... Дюже велыке шось...
- Ур тебе пополам! Шо там може бути, акромя рыбы?! - нетерпеливо раздражаясь, взвизгнул второй рыбак.
- Йды, сам подывися!
- Старый ты хрен, за дурня мене тримаэш? Я ж знаю, пидийду, а ты знову яку дурость створыш! Ну уж ни! Ни куплюся я на твий пердёж!
- Да шоб мени здохнути, правду кажу! Тута... - старик запнулся, пытаясь отыскать подходящее объяснение увиденному. Нашел: "Челнок!"
- Чого?
- Челнок, кажу! Лодка!
- Наша? - отозвался напарник уже чуть ближе. Любопытство взяло верх, заставляя его поступится убеждениями, высказанными чуть ранее.
- Ни зрозумию нияк... Йди вже сюды! Та багор визьми! Важка, с-сука, та далече... не дотягну.
Снова захрустели заросли:
- Ага... Сам за йим йды! Хде тут? Шо тут?
Лодку раскачало волнами, вызванными движением людей в воде. Мое сознание раскачалось вслед за лодкой. Все опять завертелось. "Не сейчас! Помощь близко, терпи!" - я уцепился за эту мысль, чтобы не улететь в беспамятство.
Кто-то из рыбаков все-таки умудрился подтащить лодку к себе ближе или, может, сам подплыл.
- Святый Ода! Шо цэ такэ? Слышь, Пат, ета... шо?
Второй тоже подошел, тяжело хлюпая по воде. Похоже, лодка моя застряла в зарослях где-то неблизко от берега. Судя по звукам, издаваемым рыбаками, им пришлось зайти в воду глубоко - по пояс, или и того глубже.
И боль. Она пришла первой.
Второй была обида - я не смог вспомнить, кто я. Мысли неразборчиво кружились и путались, не давая сосредоточиться.
Но третьим пришел страх, заставляя ухватится за жизнь покрепче.
Я попытался пошевелиться.
Не смог. Тело застыло, закоченело. Я едва чувствовал его да и боль перекрикивала иные ощущения. Спину жгло огнем. Где-то за сердцем зияла дыра.
Так я и лежал в болезненном забытьи неизвестно сколько, урывками очинаясь и опять теряя сознание.
Быть может, кто-то касался меня, говорил со мною, но мне казалось будто не меня, не со мной.
Мне чудились раскаты грома и треск перекатывающихся камней в горах. Завывания ветра и стук топора.
Помню были слова: "Прости, я больше ничего не могу для тебя сделать..." и сразу затем всплеск воды, сотрясший все тело, сильная качка и движенье, как в стремнине.
Мир исчезал и появлялся, сменяясь круговертью размытых образов так быстро, что я уже перестал их различать. Грохот воды со всех сторон, холодный туман, дождь, смены дня и ночи - все искажалось болезненным забытьем. Я замер безвольной грудой разбитой плоти, в чем-то стиснутый со всех сторон, поверженный болью и страданием.
Это длилось до тех пор, пока однажды, я не осознал, что плыву по реке. Неведомо кем, зачем и почему, я был уложен в узкую долбленку и пущен в свободное плавание. И вместе с тем, пришло понимание того, что я умираю. Медленно и мучительно. Тому доказательством были и слова неизвестного: "... ничего не могу для тебя сделать..."
Оказавшись один на один со смертью, все что я мог - это терпеть. Пытаться принять свою боль, перестать замечать ее, привыкнуть. Но все тщетно. Не спасали ни забытье, ни пришедшая на смену стремительному потоку баюкающая качка реки. Полная беспомощность и одиночество подпитывали обидой пламя, что жгло мои тело и душу. И теперь я боялся лишь одного - расстаться со своей болью, полагая, что если перестану чувствовать ее, это и будет конец.
Но боль не покидала. Каждый раз, приходя в себя, я тратил все силы на смирение: "Терпи! Это плавание не может длится вечно... Я должен куда-то приплыть. Я обязательно выживу!"
- Патэ! Давай! Правее бери!
"Что это? Голоса? Люди?!"- очнулся я, но услышал только, как что-то скребет по борту моего ковчега, стучится по дну. Но вскоре издали снова крик:
-Та шоб табе! Тягни! Тягни мяцней!
- Тягну я! Тягну!
"Ммм... хммм..." - попытался я позвать. Но не смог. Язык не слушался да и сил на крик не хватало. Что-то тяжёлое давило на грудь, не давая свободно вдохнуть.
Неподалеку раздался шелест ломающихся сухих веток, как если бы кто-то пробирался сквозь заросли. Испуганный вздох. Оторопелое молчание. Потом:
- Мойка! Тута шось йэ... - позвал глухой старческий голос.
- Вядома йэ, тудыт тоби у качель! Слава Оде, рыбёха клюнула на мои прынады! Давай, тягни мережу! - обиженно ответили ему из-за зарослей.
Стоя в отдалении и не решаясь подойти ближе, старый рыбак с сомнением сделал вывод:
- Так це ни рыба... Дюже велыке шось...
- Ур тебе пополам! Шо там може бути, акромя рыбы?! - нетерпеливо раздражаясь, взвизгнул второй рыбак.
- Йды, сам подывися!
- Старый ты хрен, за дурня мене тримаэш? Я ж знаю, пидийду, а ты знову яку дурость створыш! Ну уж ни! Ни куплюся я на твий пердёж!
- Да шоб мени здохнути, правду кажу! Тута... - старик запнулся, пытаясь отыскать подходящее объяснение увиденному. Нашел: "Челнок!"
- Чого?
- Челнок, кажу! Лодка!
- Наша? - отозвался напарник уже чуть ближе. Любопытство взяло верх, заставляя его поступится убеждениями, высказанными чуть ранее.
- Ни зрозумию нияк... Йди вже сюды! Та багор визьми! Важка, с-сука, та далече... не дотягну.
Снова захрустели заросли:
- Ага... Сам за йим йды! Хде тут? Шо тут?
Лодку раскачало волнами, вызванными движением людей в воде. Мое сознание раскачалось вслед за лодкой. Все опять завертелось. "Не сейчас! Помощь близко, терпи!" - я уцепился за эту мысль, чтобы не улететь в беспамятство.
Кто-то из рыбаков все-таки умудрился подтащить лодку к себе ближе или, может, сам подплыл.
- Святый Ода! Шо цэ такэ? Слышь, Пат, ета... шо?
Второй тоже подошел, тяжело хлюпая по воде. Похоже, лодка моя застряла в зарослях где-то неблизко от берега. Судя по звукам, издаваемым рыбаками, им пришлось зайти в воду глубоко - по пояс, или и того глубже.
- Мертвяк? - еще тише переспросил подошедший. - Тильки цього нам ни вистачало...
- Святый Ода... Святый... Звидки вин узявся?
- Вядома звидки... Поме́рцкий, ни инакшэ...
- Як же вин до нас потрапив? Це ж як вин змиг?
- Та Башур разбярэ... Можа... падцягнули до берага?
- Дурний ты, Мойке... На шо вин нам здався? Хай плыве себе далей...
- Святый Ода... Святый... Звидки вин узявся?
- Вядома звидки... Поме́рцкий, ни инакшэ...
- Як же вин до нас потрапив? Це ж як вин змиг?
- Та Башур разбярэ... Можа... падцягнули до берага?
- Дурний ты, Мойке... На шо вин нам здався? Хай плыве себе далей...
- Так як же вин поплыве, воно ж, бачь, почепылося...
- Гэй! Мойка, Пат, вы хде там? - послышался новый голос издалека.
- Гэй! - громко отозвались от лодки. - Ось, поме́рца мёртвого знайшли!
- Эээ...? - озадаченно протянули с берега. - Чого знайшли?
- Померца, кажем!
- Як так? - крякнули в ответ.
"Глаза! Надо открыть глаза!" - встрепенулся я, разобрав, что они приняли меня за мертвеца.
Удалось! Представшее взору - все затуманенное. Все кружится, никак не разглядеть... Но вроде вижу кого-то. Двое: Пат и Мойка - кажется, так они друг друга называли.
- Ур Башур! - вдруг вскричал один из них. - А-а-а!!! Моике, брось! Брось! Вин на мене дывиться!!! Чур мени!
- У-у-урр Ба-а-ашур... - отпрянул второй. Заверещал: "Свят! Свят! Батюшки... Свя-я-ят!!!"
- Хм-м-м.... а-а-а... - замычал я, силясь сказать: "Не бросайте лодку! Я ведь живой!" Но все, что смог - издать лишь эти два жалких звука. Грудь не вздымается для вздоха, губы не разлепить.
Напуганные мужики, оттолкнув лодку, уже удирали к берегу, вспенивая за собой мутную воду. От их стремительного отступления пошла волна, так сильно раскачавшая меня, что небеса запрыгали, реальность вновь размазалась, заставляя зажмуриться. Колыхания сдвинули в тесной утробе челнока мое отягощенное немощью тело, отчего рана, и так непрестанно напоминающая о себе, всадила обжигающий укол по самое сердце. Боль горячей волной в миг захватила всего меня, принудив к сражению с ней. Неравному. Сил на борьбу уже не хватало - я проигрывал. Еще немного - и порвется нить, удерживающая меня на краю пропасти.
"Не надо... умоляю... Не рвись... - устало подумал я.
Но нить истончалась, вынуждая приготовиться к падению, не оставляя времени на страхи и сожаления. Лишь на глупую мысль изумления: "Все? Будет ли: цвеньг?"
Вместо этого я услышал другой звук - удар чем-то тяжелым по воде. Совсем близко. Еще ближе. В третий раз он пришелся по борту, заставив лодочку сильно клюнуть носом. Непотопляемая скорлупка тут же обиженно и спесиво вынырнула обратно, задирая ушибленный нос и подпрыгивая на воде раз-другой. Меня нещадно встряхнуло в челночных тисках, но вместо того, чтобы окончательно вышибить дух, это действо разбудило меня, возвращая в сознание.
Только тому, кто поймал багром лодку, этого было мало, он стал дергать ее на себя, пытаясь выдрать из коряжных пут. Мне пришлось стиснуть зубы покрепче, чтобы этой зубной хваткой удержаться за бытие. "Не могу же я умереть теперь, когда меня уже почти спасли!" - убедил я себя продержаться еще чуть-чуть.
Захваченный багром, челнок наконец-то подчинился чужой воле, выпрыгнув из цепких коряг. Но вскоре прыжки прекратились и лодку потащили. Но радость моя очень быстро сменилась тревогой. Очень уж небрежно меня "спасали". Лодка то и дело подскакивала на подводных корнях, опасно накренялась, едва не зачерпывая воды низеньким бортом. "Кажется, они все-таки решили, что я уже умер". - расстроился я, чувствуя, как стиснутые челюсти немеют в болезненной судороге. Мое подозрение скоро подтвердилось испуганными вскриками с берега:
- Ни тащы його сюды! Ты, дурний Башур, Стег! Кинь мертвеца! Ни трожь його!
- Сами вы дурни! - задорно бросил им мой спаситель. - Лепше памажице – вин же цяжкий!
- Эх! Твою ж мать! - хрипло сплюнул один из давешних рыбаков и по-старчески ворча, нехотя кинулся помогать. - Вечно тябе, Стеговушка, ниймецца! Ода поможи нам! Давай, Моике, заходь з иншого краю!
Так, шаг за шагом, они вытащили челнок из рогозовых зарослей на берег. Как только днище заскрежетало по песку, лодку отпустили. Отошли, взволнованно дыша. Кто-то плюхнулся рядом с бортом. Послышался звук сливаемой на песок воды. Должно быть, это отжимал рубаху Стег - тот самый, что пришел на берег позже других и не побоялся после криков приятелей про "мертвеца" приблизиться к моему челноку. Мне очень захотелось разглядеть его. Мои веки, пудовые, словно каменные, поднялись лишь чуть-чуть, но и этого хватило, чтобы снова вызвать панику среди рыбаков.
Старик торопливо запричитал, а второй завопил по-новой, отбегая обратно в реку: "Бачьте! Бачьте! И-и-и! Стег, тикай вид нёго! Вин тябе сцапае!" Но Стег, где сидел, там и остался: по пояс голый с мокрой рубахой в руках, глядя мне в глаза больше с удивлением, чем со страхом. Пока с воды голосили, он потер короткую бородку у горла тыльной стороной ладони:
- Хм... - он задумчиво выпятил нижнюю губу. - Я чув, нибы часом у покойных вочы сами раскрываюцца кали шкира ссыхацца пачынаэ.
Крики смолкли. Все замерли.
"Нет, нет, нет! Моя шкура может и почала ссыхаться, только не покойник я!" - мне стало понятно - надо моргнуть, но я боялся сделать это, потому как был почти уверен, стоит мне закрыть глаза, второй раз я их не открою. Поэтому попытался улыбнуться, чтобы хоть как-то показать, как я рад, что меня вытащили из реки.
Лучше бы я этого не делал.
Старик, стоявший до этого поодаль за спиной Стега, хлопнулся в обморок. С воды снова заголосили. Задыхаясь от волнения, крикун метнулся было к берегу, потом обратно. Пару раз упал в воду и уже на карачках скрылся где-то в рогозе.
Стег нахмурился. Поднялся. Подошел к старику и похлопал его по лицу мокрой рубахой, чтобы привести в чувства. Попытался усадить, приговаривая:
- Ну Мойка, цей ладно - дурень молодший яшче... Да ты ж, Пат, чого гепнувся? Хиба ни бачтэ, шо вин ни мертвий?
Бледный старик кое-как пришел в себя. Зашамкал трясущимися от старости губами:
- Так адже померцы так своийх покойникив видправляють до Теи... Як зрозумети, шо воно ще ни мертвее?
- Та с чого вы узяли, шо вин помереский покойник?
- А то хто ж яшче? Таки ясно шо-о-о... - задумчиво растянув свое "шо", Пат опасливо выглянул из-за Стега, украдкой мазнул по мне взглядом, увидел, что я тоже смотрю на него, отвел глаза, сглотнул и закончил сурово, - ... шо вин ни наш.
Стег обернулся, уставив руки в бока. Пожевал ус, разглядывая меня. Подошел ближе.
- Гэй, чуешь мени? Разумеешь?
Я бы кивнул, если б мог. Ни головой двинуть, ни плечами. Закрыл глаза, полагая, что это единственный способ подать знак. С трудом открыл их обратно. Еще попытался разлепить губы, но те ссохлись сухой коркой. Стег угадал мои потуги. Забрал у Пата свою мокрую рубаху и по-мужски грубо обтер мне губы. Спросил у старика:
- Йому б напытьця дати... У тебе йэ мех з водою, Патэ?
- Тильки у холупке йэ... у нашем стане... - помотал седой головой старикашка и раздражено добавил: "Нехай речную пьет!"
Стег поморщил губы, отчего его усы стали торчком.
- Вось, колы б вы не падняли глей са дна... Ён и так ледве жывый, шоб його яшче каламутай травить.
Но недолго думая, он все же пришел к выводу, что напоить сейчас меня можно лишь одним способом: отжать с рубахи еще пару капель на губы, что он и сделал. А далее, проявив не только заботу, но и любопытство, приподнял нечто, покрывавшее мое тело:
- Шо тут у тэбе пид шкурами? - и охнул, - Ятить-колотить...
- Чого там, Стег? - заволновался Пат, приподнимаясь.
- Сам дывись. - предложил бородач и чуток подвинулся, чтобы дать разглядеть старику.
Пат глухо присвистнул сквозь редкие зубы:
- Оце так-так! Хто ж вин такий? Чи ни князь ли? Каменья... ах...- прикрыв разинутый рот рукой, ошеломленно всосал воздух на ахе. - Та злата... у-у-у...
Он даже встал и, подслеповато вглядываясь под шкуры, на пару шажочков, горбясь, приблизился к челноку. Заозирался. Шепнул Стегу:
- Шо робить будемо? Добьём та посымаем?..
"Нет, нет, нет!" - испугался я и сердце дернулось и замерло.
Стег удивленно уставился на приятеля и Пат, устыдившись, потупился:
- А чого...? - промычал он, серьезно оправдываясь. - Я ж того... шоб ни мучивси...
Почесав за ухом, Стег подумал-подумал... покачал головой, вроде как прикидывая варианты, и наконец заключил:
- Надыть його у дзярёуню несть.
- А? - опасливо переспросил дед, наклонив голову, будто не расслышал.
- До головы, кажу. Хай вин розбираецця, шо з цим... найденышем робить.
- До Золта? Як же мы його дотягнем? - всплеснул руками Пат.
Стег цокнул, резонно соглашаясь с доводом стершего. Но тут издали прилетел окрик. Звал мальчонка:
- Гэй, рыбаки! Як улов?
- Хорта! - обрадовался Стег, призывно замахав ему рубашкой.
- Ни пидходы! - в пику Стегу замахал Пат, сердито осаждая радость товарища: "Навошта детю на це дывиться?"
Бородач согласился и снова помахал мальчику:
- Пидхваты у ставке ховичку з рыбой та дуй у дзярёуню. Покличь до нас Двегана с братами. Та швидко! Зрозумив?
Хорта нехотя подчинился, обижено бросив: "Ла-а-адно..." и убежал. Пат проследил из-под руки за мальчиком и вернулся к разглядыванию меня. Прикусил желтый ноготь на кривом пальце и выдал:
- Коли шо, це ТЫ так зрейшив, Стег. ТЫ його вытягнув з речки. Ни мы...
- Ой, - отмахнулся бородач, ухмыляясь, - вечна Стег у всём крайний. Я вже звык. Шоб там Золт ни выряшав, а я так разумею - цому нещасному хлопцу помажчь нужна. Хто б вин ни був, ни гоже його ось так кидати. Верно кажу? - он обернулся ко мне.
Я-то был полностью согласен. А вот Пат не очень: все еще вздыхая, он обтер морщинистые руки, кисло глядя на меня своими маленькими глазками, запрятанными в глубине кожных складок. И настолько кислым и разочарованным был его взгляд, что любой бы заметил, значительное расхождение у них со Стегом во мнениях.
Не обращая внимания на вздохи и сопение старика, бородач присел подле челнока на корточки и подмигнул мне:
- Слыхал? Зараз Двеганчик прыйдэ, та мы тоби до головы нашего, Золта, попрем. Мени одному не сдюжить. Пат - старый, а Мойка... вин ось, бачь, дюже спужался тоби... та вин и хромый... А тут у горку ташчить - ни по силам йим, ще убьются. А ты ни хвилювайси, наш голова вумный, чого-нить прыдумае. До тому ж у нас помогайша йэ. А ты, слышь, ежели и взаправду вельможний який... ты ж затем ведь ета... ну, ета... А, ладно... - он не договорил, махнул рукой и несильно похлопал по борту.
"Не знаю, кто я, Стег, но я обещаю - я вас, "это", не забуду! Что мое - все отдам в благодарность!!!" - хотел сказать я, но сил не было. Лишь на миг прикрыл глаза, чтобы передохнуть, а когда открыл их, лодку уже несли в деревню.
От берега до деревни было рукой подать - на крутояр подняться, а там уже и плетни огородов. День, когда рыбаки неизвестной деревеньки выловили меня в реке, стал первым днем, с которого началась моя новая жизнь. Что было со мною до этого, я не помнил. Ничего: ни имени своего, ни рода, ни племени. Лишь одно у меня было общим с теми, кто стал моими спасителями - я понимал их. И это обнадеживало.
День тот принадлежал позднему лету, накануне урожайных сборов. Раннее утро.
День только начинался.
Как только рыбаки вошли с ношей в поселение, местные стали выбегать отовсюду, чтобы посмотреть на необычный улов. Кто-то останавливался поодаль, кто-то шел рядом, тихо и опасливо спрашивая у рыбаков, чего это они несут, кто-то, прикрыв рот рукой, охал, а бабы не пускали детей ближе. Возле двора старосты челнок поставили на землю. Деревенские собрались вокруг. Толпились, ругались, молились.
Скоро появился и староста. Шел он от кузни тем ранним утром и без того в плохом настроении, а увидев сборище возле своего дома, еще больше нахмурился. На подходе раздраженно потребовал:
- А ну розступись! Чого стряслось? Навищо сгуртовалися? Хтось народывся няувчасна, чи навпротив?
- Гэй! Мойка, Пат, вы хде там? - послышался новый голос издалека.
- Гэй! - громко отозвались от лодки. - Ось, поме́рца мёртвого знайшли!
- Эээ...? - озадаченно протянули с берега. - Чого знайшли?
- Померца, кажем!
- Як так? - крякнули в ответ.
"Глаза! Надо открыть глаза!" - встрепенулся я, разобрав, что они приняли меня за мертвеца.
Удалось! Представшее взору - все затуманенное. Все кружится, никак не разглядеть... Но вроде вижу кого-то. Двое: Пат и Мойка - кажется, так они друг друга называли.
- Ур Башур! - вдруг вскричал один из них. - А-а-а!!! Моике, брось! Брось! Вин на мене дывиться!!! Чур мени!
- У-у-урр Ба-а-ашур... - отпрянул второй. Заверещал: "Свят! Свят! Батюшки... Свя-я-ят!!!"
- Хм-м-м.... а-а-а... - замычал я, силясь сказать: "Не бросайте лодку! Я ведь живой!" Но все, что смог - издать лишь эти два жалких звука. Грудь не вздымается для вздоха, губы не разлепить.
Напуганные мужики, оттолкнув лодку, уже удирали к берегу, вспенивая за собой мутную воду. От их стремительного отступления пошла волна, так сильно раскачавшая меня, что небеса запрыгали, реальность вновь размазалась, заставляя зажмуриться. Колыхания сдвинули в тесной утробе челнока мое отягощенное немощью тело, отчего рана, и так непрестанно напоминающая о себе, всадила обжигающий укол по самое сердце. Боль горячей волной в миг захватила всего меня, принудив к сражению с ней. Неравному. Сил на борьбу уже не хватало - я проигрывал. Еще немного - и порвется нить, удерживающая меня на краю пропасти.
"Не надо... умоляю... Не рвись... - устало подумал я.
Но нить истончалась, вынуждая приготовиться к падению, не оставляя времени на страхи и сожаления. Лишь на глупую мысль изумления: "Все? Будет ли: цвеньг?"
Вместо этого я услышал другой звук - удар чем-то тяжелым по воде. Совсем близко. Еще ближе. В третий раз он пришелся по борту, заставив лодочку сильно клюнуть носом. Непотопляемая скорлупка тут же обиженно и спесиво вынырнула обратно, задирая ушибленный нос и подпрыгивая на воде раз-другой. Меня нещадно встряхнуло в челночных тисках, но вместо того, чтобы окончательно вышибить дух, это действо разбудило меня, возвращая в сознание.
Только тому, кто поймал багром лодку, этого было мало, он стал дергать ее на себя, пытаясь выдрать из коряжных пут. Мне пришлось стиснуть зубы покрепче, чтобы этой зубной хваткой удержаться за бытие. "Не могу же я умереть теперь, когда меня уже почти спасли!" - убедил я себя продержаться еще чуть-чуть.
Захваченный багром, челнок наконец-то подчинился чужой воле, выпрыгнув из цепких коряг. Но вскоре прыжки прекратились и лодку потащили. Но радость моя очень быстро сменилась тревогой. Очень уж небрежно меня "спасали". Лодка то и дело подскакивала на подводных корнях, опасно накренялась, едва не зачерпывая воды низеньким бортом. "Кажется, они все-таки решили, что я уже умер". - расстроился я, чувствуя, как стиснутые челюсти немеют в болезненной судороге. Мое подозрение скоро подтвердилось испуганными вскриками с берега:
- Ни тащы його сюды! Ты, дурний Башур, Стег! Кинь мертвеца! Ни трожь його!
- Сами вы дурни! - задорно бросил им мой спаситель. - Лепше памажице – вин же цяжкий!
- Эх! Твою ж мать! - хрипло сплюнул один из давешних рыбаков и по-старчески ворча, нехотя кинулся помогать. - Вечно тябе, Стеговушка, ниймецца! Ода поможи нам! Давай, Моике, заходь з иншого краю!
Так, шаг за шагом, они вытащили челнок из рогозовых зарослей на берег. Как только днище заскрежетало по песку, лодку отпустили. Отошли, взволнованно дыша. Кто-то плюхнулся рядом с бортом. Послышался звук сливаемой на песок воды. Должно быть, это отжимал рубаху Стег - тот самый, что пришел на берег позже других и не побоялся после криков приятелей про "мертвеца" приблизиться к моему челноку. Мне очень захотелось разглядеть его. Мои веки, пудовые, словно каменные, поднялись лишь чуть-чуть, но и этого хватило, чтобы снова вызвать панику среди рыбаков.
Старик торопливо запричитал, а второй завопил по-новой, отбегая обратно в реку: "Бачьте! Бачьте! И-и-и! Стег, тикай вид нёго! Вин тябе сцапае!" Но Стег, где сидел, там и остался: по пояс голый с мокрой рубахой в руках, глядя мне в глаза больше с удивлением, чем со страхом. Пока с воды голосили, он потер короткую бородку у горла тыльной стороной ладони:
- Хм... - он задумчиво выпятил нижнюю губу. - Я чув, нибы часом у покойных вочы сами раскрываюцца кали шкира ссыхацца пачынаэ.
Крики смолкли. Все замерли.
"Нет, нет, нет! Моя шкура может и почала ссыхаться, только не покойник я!" - мне стало понятно - надо моргнуть, но я боялся сделать это, потому как был почти уверен, стоит мне закрыть глаза, второй раз я их не открою. Поэтому попытался улыбнуться, чтобы хоть как-то показать, как я рад, что меня вытащили из реки.
Лучше бы я этого не делал.
Старик, стоявший до этого поодаль за спиной Стега, хлопнулся в обморок. С воды снова заголосили. Задыхаясь от волнения, крикун метнулся было к берегу, потом обратно. Пару раз упал в воду и уже на карачках скрылся где-то в рогозе.
Стег нахмурился. Поднялся. Подошел к старику и похлопал его по лицу мокрой рубахой, чтобы привести в чувства. Попытался усадить, приговаривая:
- Ну Мойка, цей ладно - дурень молодший яшче... Да ты ж, Пат, чого гепнувся? Хиба ни бачтэ, шо вин ни мертвий?
Бледный старик кое-как пришел в себя. Зашамкал трясущимися от старости губами:
- Так адже померцы так своийх покойникив видправляють до Теи... Як зрозумети, шо воно ще ни мертвее?
- Та с чого вы узяли, шо вин помереский покойник?
- А то хто ж яшче? Таки ясно шо-о-о... - задумчиво растянув свое "шо", Пат опасливо выглянул из-за Стега, украдкой мазнул по мне взглядом, увидел, что я тоже смотрю на него, отвел глаза, сглотнул и закончил сурово, - ... шо вин ни наш.
Стег обернулся, уставив руки в бока. Пожевал ус, разглядывая меня. Подошел ближе.
- Гэй, чуешь мени? Разумеешь?
Я бы кивнул, если б мог. Ни головой двинуть, ни плечами. Закрыл глаза, полагая, что это единственный способ подать знак. С трудом открыл их обратно. Еще попытался разлепить губы, но те ссохлись сухой коркой. Стег угадал мои потуги. Забрал у Пата свою мокрую рубаху и по-мужски грубо обтер мне губы. Спросил у старика:
- Йому б напытьця дати... У тебе йэ мех з водою, Патэ?
- Тильки у холупке йэ... у нашем стане... - помотал седой головой старикашка и раздражено добавил: "Нехай речную пьет!"
Стег поморщил губы, отчего его усы стали торчком.
- Вось, колы б вы не падняли глей са дна... Ён и так ледве жывый, шоб його яшче каламутай травить.
Но недолго думая, он все же пришел к выводу, что напоить сейчас меня можно лишь одним способом: отжать с рубахи еще пару капель на губы, что он и сделал. А далее, проявив не только заботу, но и любопытство, приподнял нечто, покрывавшее мое тело:
- Шо тут у тэбе пид шкурами? - и охнул, - Ятить-колотить...
- Чого там, Стег? - заволновался Пат, приподнимаясь.
- Сам дывись. - предложил бородач и чуток подвинулся, чтобы дать разглядеть старику.
Пат глухо присвистнул сквозь редкие зубы:
- Оце так-так! Хто ж вин такий? Чи ни князь ли? Каменья... ах...- прикрыв разинутый рот рукой, ошеломленно всосал воздух на ахе. - Та злата... у-у-у...
Он даже встал и, подслеповато вглядываясь под шкуры, на пару шажочков, горбясь, приблизился к челноку. Заозирался. Шепнул Стегу:
- Шо робить будемо? Добьём та посымаем?..
"Нет, нет, нет!" - испугался я и сердце дернулось и замерло.
Стег удивленно уставился на приятеля и Пат, устыдившись, потупился:
- А чого...? - промычал он, серьезно оправдываясь. - Я ж того... шоб ни мучивси...
Почесав за ухом, Стег подумал-подумал... покачал головой, вроде как прикидывая варианты, и наконец заключил:
- Надыть його у дзярёуню несть.
- А? - опасливо переспросил дед, наклонив голову, будто не расслышал.
- До головы, кажу. Хай вин розбираецця, шо з цим... найденышем робить.
- До Золта? Як же мы його дотягнем? - всплеснул руками Пат.
Стег цокнул, резонно соглашаясь с доводом стершего. Но тут издали прилетел окрик. Звал мальчонка:
- Гэй, рыбаки! Як улов?
- Хорта! - обрадовался Стег, призывно замахав ему рубашкой.
- Ни пидходы! - в пику Стегу замахал Пат, сердито осаждая радость товарища: "Навошта детю на це дывиться?"
Бородач согласился и снова помахал мальчику:
- Пидхваты у ставке ховичку з рыбой та дуй у дзярёуню. Покличь до нас Двегана с братами. Та швидко! Зрозумив?
Хорта нехотя подчинился, обижено бросив: "Ла-а-адно..." и убежал. Пат проследил из-под руки за мальчиком и вернулся к разглядыванию меня. Прикусил желтый ноготь на кривом пальце и выдал:
- Коли шо, це ТЫ так зрейшив, Стег. ТЫ його вытягнув з речки. Ни мы...
- Ой, - отмахнулся бородач, ухмыляясь, - вечна Стег у всём крайний. Я вже звык. Шоб там Золт ни выряшав, а я так разумею - цому нещасному хлопцу помажчь нужна. Хто б вин ни був, ни гоже його ось так кидати. Верно кажу? - он обернулся ко мне.
Я-то был полностью согласен. А вот Пат не очень: все еще вздыхая, он обтер морщинистые руки, кисло глядя на меня своими маленькими глазками, запрятанными в глубине кожных складок. И настолько кислым и разочарованным был его взгляд, что любой бы заметил, значительное расхождение у них со Стегом во мнениях.
Не обращая внимания на вздохи и сопение старика, бородач присел подле челнока на корточки и подмигнул мне:
- Слыхал? Зараз Двеганчик прыйдэ, та мы тоби до головы нашего, Золта, попрем. Мени одному не сдюжить. Пат - старый, а Мойка... вин ось, бачь, дюже спужался тоби... та вин и хромый... А тут у горку ташчить - ни по силам йим, ще убьются. А ты ни хвилювайси, наш голова вумный, чого-нить прыдумае. До тому ж у нас помогайша йэ. А ты, слышь, ежели и взаправду вельможний який... ты ж затем ведь ета... ну, ета... А, ладно... - он не договорил, махнул рукой и несильно похлопал по борту.
"Не знаю, кто я, Стег, но я обещаю - я вас, "это", не забуду! Что мое - все отдам в благодарность!!!" - хотел сказать я, но сил не было. Лишь на миг прикрыл глаза, чтобы передохнуть, а когда открыл их, лодку уже несли в деревню.
От берега до деревни было рукой подать - на крутояр подняться, а там уже и плетни огородов. День, когда рыбаки неизвестной деревеньки выловили меня в реке, стал первым днем, с которого началась моя новая жизнь. Что было со мною до этого, я не помнил. Ничего: ни имени своего, ни рода, ни племени. Лишь одно у меня было общим с теми, кто стал моими спасителями - я понимал их. И это обнадеживало.
День тот принадлежал позднему лету, накануне урожайных сборов. Раннее утро.
День только начинался.
Как только рыбаки вошли с ношей в поселение, местные стали выбегать отовсюду, чтобы посмотреть на необычный улов. Кто-то останавливался поодаль, кто-то шел рядом, тихо и опасливо спрашивая у рыбаков, чего это они несут, кто-то, прикрыв рот рукой, охал, а бабы не пускали детей ближе. Возле двора старосты челнок поставили на землю. Деревенские собрались вокруг. Толпились, ругались, молились.
Скоро появился и староста. Шел он от кузни тем ранним утром и без того в плохом настроении, а увидев сборище возле своего дома, еще больше нахмурился. На подходе раздраженно потребовал:
- А ну розступись! Чого стряслось? Навищо сгуртовалися? Хтось народывся няувчасна, чи навпротив?
- Золт! У нас тут мужик дохлий у челноке. - загалдели в толпе. - Бают, поме́р. Ось, Мойка з Патом знайшлы. Прыперли з реки.
Из глубины сборища донеслись испуганные шепотки: "Поме́р, поме́р... мертвец поме́рецкий...", "Звидки?" - "Ни ведаемо..."
- Чого? Це як так? - староста подошел поближе, завозмущался. - Здурели зовсим?! Навошта вы його чапали? Хто удумал такэ зробити?
- Мы... - признался Стег.
- А ну, узяли мертвяка та обратнова неситя, у реку! - тут же приказал Золт.
- Дык, вин жывый! - сразу выпятился Стег. - Як так, у реку?! Ни по людски-то - у бяде чоловика кинуць!
Из глубины сборища донеслись испуганные шепотки: "Поме́р, поме́р... мертвец поме́рецкий...", "Звидки?" - "Ни ведаемо..."
- Чого? Це як так? - староста подошел поближе, завозмущался. - Здурели зовсим?! Навошта вы його чапали? Хто удумал такэ зробити?
- Мы... - признался Стег.
- А ну, узяли мертвяка та обратнова неситя, у реку! - тут же приказал Золт.
- Дык, вин жывый! - сразу выпятился Стег. - Як так, у реку?! Ни по людски-то - у бяде чоловика кинуць!
- Так, ни зрозумиэмо мы! - опять зарычала толпа. - Жывый вин, чи ни! Кажите толком!
- Звидки ж нам розибратися! - возмутился Пат. - Судитя сами... Вин страшный, як смерть... да вбрання на ём погребальныя! Тильки вин... на нас з Моике зенки лупал. А ще со Стегом гутарил, чось мычал йому там...
- Стег, ну кане-е-ешна, Стег! Хто б сумневалси, шо це знова твои выкрутасы! С яких пор ты у нас с духами мовить навчилси? То може, як у ряде? Напился вже с ранку?! Ось тебе и мерещица усякое?
- Да ты сам, штоль, ни бачиш? - грубо прервал его Стег. - Ни мертвец гэта! А я уже пятинку сухий! И неча тут! Сам спрошай у нёго!
- Грубияниш мени? Я тебе староста, чи хто?! - выпалил тут же Золт. - Як до головы оброщаэшьси?
- Угомонись! - не стушевался Стег. - Вин, небось, отрубилси, поки несли! Кажу тоби, вин жывый!
"Надо сказать! Надо им сказать - я живой! И открыть глаза надо. Но гадский язык! Ну давай же, ворочайся!"
- Па-о-и-те! - просипел я, понимая, что в шуме толпы да за спорами меня не услышат.
Но кто-то все же услышал. Полетели перешептывания. Народ постепенно притих. Я приподнял веки и, еле двигая губами, повторил. Тут уж все разом смолкли.
А потом с криками бросились прочь. Возле ворот остались только Золт и рыбаки.
- Я ж тоби казав! - ухмыляющийся Стег, утер усы. - Тяперь побачив? Жывый!
Ноги старосты на миг потеряли твердость и подломились в коленях, но он устоял, опираясь на низкий плетень. Недоверчиво огляделся, рисуя на себе какой-то знак - круг с точкой в середине. Стег подошел и приподнял шкуры:
- Ось... и сюды побач. Я пры людях ни став показувати. Оце, Золт, меня и сподвигло його до тебе прынесть... Незвычайный вин. Надыть его выходить. Та гонца у Селаю послати, пущай кого следоват до нас виправят та розберуцца.
Золт перевел глаза на Стега и кивнул:
- У хату його няситя...
- Твою? - удивился Пат.
- Мою.
- З челном разом? - уточнил Стег.
- З челном. - подтвердил Золт и открыл калитку.
Мужики, пыхтя, подняли челнок и понесли его в дом. Через прямые сени затащили в светлицу. Золт убрал все со стола. Приказал притворить дверь.
- Звидки ж нам розибратися! - возмутился Пат. - Судитя сами... Вин страшный, як смерть... да вбрання на ём погребальныя! Тильки вин... на нас з Моике зенки лупал. А ще со Стегом гутарил, чось мычал йому там...
- Стег, ну кане-е-ешна, Стег! Хто б сумневалси, шо це знова твои выкрутасы! С яких пор ты у нас с духами мовить навчилси? То може, як у ряде? Напился вже с ранку?! Ось тебе и мерещица усякое?
- Да ты сам, штоль, ни бачиш? - грубо прервал его Стег. - Ни мертвец гэта! А я уже пятинку сухий! И неча тут! Сам спрошай у нёго!
- Грубияниш мени? Я тебе староста, чи хто?! - выпалил тут же Золт. - Як до головы оброщаэшьси?
- Угомонись! - не стушевался Стег. - Вин, небось, отрубилси, поки несли! Кажу тоби, вин жывый!
"Надо сказать! Надо им сказать - я живой! И открыть глаза надо. Но гадский язык! Ну давай же, ворочайся!"
- Па-о-и-те! - просипел я, понимая, что в шуме толпы да за спорами меня не услышат.
Но кто-то все же услышал. Полетели перешептывания. Народ постепенно притих. Я приподнял веки и, еле двигая губами, повторил. Тут уж все разом смолкли.
А потом с криками бросились прочь. Возле ворот остались только Золт и рыбаки.
- Я ж тоби казав! - ухмыляющийся Стег, утер усы. - Тяперь побачив? Жывый!
Ноги старосты на миг потеряли твердость и подломились в коленях, но он устоял, опираясь на низкий плетень. Недоверчиво огляделся, рисуя на себе какой-то знак - круг с точкой в середине. Стег подошел и приподнял шкуры:
- Ось... и сюды побач. Я пры людях ни став показувати. Оце, Золт, меня и сподвигло його до тебе прынесть... Незвычайный вин. Надыть его выходить. Та гонца у Селаю послати, пущай кого следоват до нас виправят та розберуцца.
Золт перевел глаза на Стега и кивнул:
- У хату його няситя...
- Твою? - удивился Пат.
- Мою.
- З челном разом? - уточнил Стег.
- З челном. - подтвердил Золт и открыл калитку.
Мужики, пыхтя, подняли челнок и понесли его в дом. Через прямые сени затащили в светлицу. Золт убрал все со стола. Приказал притворить дверь.
- Куды далей? - замялись мужики.
- Стауте прям на стол! Стеге - ты до Уны сходы. Кажи ей усе, як йэ. Проси до мене прыйти. А ты, Двегане, поможи з нёго цеи шкуры вонючи прибраць... а то уся хата провоняе.
Стег убежал, а Золт с Двеганом принялись сворачивать и стаскивать тяжелые шкуры. Вынесли их во двор. Вернувшись, староста сел на лавку под окном. Сидел, волнуясь, то и дело в окно поглядывая. Молчаливый Двеган отошел к двери.
Все ждали.
Она пришла не скоро. В дом не сразу вошла - стала на пороге.
Староста подскочил, закланялся ей низко, боязливо и суетно, где-то даже виновато, уважительно залепетал:
- Заходь, будь ласка! Запрошуемо!
- Стауте прям на стол! Стеге - ты до Уны сходы. Кажи ей усе, як йэ. Проси до мене прыйти. А ты, Двегане, поможи з нёго цеи шкуры вонючи прибраць... а то уся хата провоняе.
Стег убежал, а Золт с Двеганом принялись сворачивать и стаскивать тяжелые шкуры. Вынесли их во двор. Вернувшись, староста сел на лавку под окном. Сидел, волнуясь, то и дело в окно поглядывая. Молчаливый Двеган отошел к двери.
Все ждали.
Она пришла не скоро. В дом не сразу вошла - стала на пороге.
Староста подскочил, закланялся ей низко, боязливо и суетно, где-то даже виновато, уважительно залепетал:
- Заходь, будь ласка! Запрошуемо!
- Ось так завжди, Золт: учора собак на мени спускав, а як бяда прыйде - "будь ласка", у ножки мени киваешь? Чого мени цей буян твий наплёл, - она ткнула пальцем на Стега, - нибы вы якогось померца у Ясуе знайшли? Це правда, чи вин зовсим допывся?
- Да ни пыв я! - огрызнулся обиженно Стег. - Сама очи свои разкрой! Це що, по-твоему, посередь хаты торчить? Я ни для того надрывалси, щоб ты тут...
Такой напор женщину не напугал, и кажется, даже не оскорбил. Видать, привыкшая была уже к такому отношению. Но Золт, волнуясь, что та может передумать и уйти, спешно зашикал на дерзкого Стега и выпер его из дома. Удерживая дверь изнутри, не давая тому вернуться и высказать накипевшее, староста принялся извиняться, стараясь перекричать ор из-за двери:
- Не серчай, Помога! Справа, бачишь, незвичайна... Ты подойди, побачь сама. - предложил он, кивком головы указывая на стол. Утирая пот со лба, крикнул в дверную щель. - А ты угомонись вже!
Молчаливый Двеган бровями подал знак старосте, мол, выпусти меня, я тоже выйду. Золт его нехотя отпустил с условием:
- Успокой там свойого сябра... ага? Тильки не уходьте! Раз я кликну, щоб на подхвате були.
Прозвучало это так, будто он боялся с этой Уной наедине оставаться. Может, и мне боязно стало бы, если б я мог в тот момент испытывать еще хоть какие-нибудь чувства, кроме полного измождения. Все, что я мог, это глядеть на них и слушать, хоть и с трудом уже понимал, что происходит.
Покинув пост у двери, староста подошел к стоящей посреди дома женщине и стал что-то шептать ей на ухо. А я опять поплыл в беспамятство, из которого меня вырвала резко брошенная фраза:
- Режь!
Мои веки сами взметнулись вверх. Свой приказ женщина подтвердила властным указом пальца мне на грудь. Рядом возник староста с ножом в руке.
"НЕТ!!! - взорвалось у меня в голове. - Как же так?! НЕ УБИВАЙТЕ!"
- Дурень... - снисходительно улыбнулась помогайша. - Вин тебе не троне. Рямни зрезать надо. Задубели, не росстягнешь.
Золт принялся торопливо что-то пилить ножом у меня на груди. Путы лопнули: один, другие, третьи. "Так, вот оно что! - догадался я. Страх отпустил, отчаяние поугасло, сознание расслабленно притихло. - Значит, я был пристегнут ремнями к лодке... Вот почему двинуться не мог".
Глаза мои закрылись, придавленные грузом невыносимой усталости.
- Дай мени руку! - снова потребовала женщина, обращаясь ко мне.
Я бы и рад, но руки не слушались. Я лишь чуть пальцами шевельнул. А может, мне только показалось, что шевельнул. Не дожидаясь, когда я сподоблюсь ответить на ее просьбу, Уна сама наклонилась, взяла меня за запястье и стянула с руки перчатку. Бросила ее на пол. Та рухнула вниз, гулко бряцнув по деревянному настилу. Помогайша крепко ухватилась за мою ладонь. Я силился сжать ее руку в ответ, но окостеневшие пальцы не двинулись. Словно чужие, они нелепо торчали, как... как у мертвеца. Кажется, я даже не чувствовал тепла чужой руки.
- Як такэ може бути? - удивленно проговорила они. - Ты вже... мертв...
"Мертв? Я? Нет!"- взвыл я внутри. Обида острее ножа полоснула по сердцу. Хотелось крикнут, но сил уже не было.
- Кажи! - сильнее сжимая мою руку, потребовала женщина. - Я чую тебе! Кажи!
Я не мог не подчиниться: "Неправда! Неправда! Я жив! Я должен жить!" Но то не были слова. Только мысли. Это кричал мой разум.
Снова повиснув на тонкой нити, натянутой до предела и готовой вот-вот лопнуть, я повторял раз за разом: "Жить! ЖИТЬ! Я хочу жить!"
- Ни ори. - отозвалась женщина. - Бо я оглохну... Ори ни ори... та я ни ведаю, як тебе допомогти можна... Угораздило же тебе до цей плоти так прывязатися... Вядома тильки одною волею твоею, чи мабудь Божею... Хтось розбере... Одною силою духа сваво трымаешься.
"Так дай мне сил!" - отчаянно попросил я.
- То ни у мене просить надобно... - хмыкнула помогайша. - У Бога проси. Тильки вин може силы дать.
"Но я не знаю бога... - понял я. - Я не знаю, как просить!"
- Зато вин тебе знае! - строго отрезала она.
С силой раскрыла мне рот и сунула под язык что-то твердое, как камень. Да это и был камень. Приказала:
- Проси!
"Дай мне силы, Боже!" - взмолился я, вложив всю свою надежду в эту мольбу.
Камень у меня во рту треснул, высвобождая невероятную мощь, окатившую все мое нутро и сознание ярким светом. Таким ярким, что в нем стало исчезать все: и мир, и я. Он высветил тьму под веками, обесцветил, растворил все образы, которые я пытался удержать в своем сознании.
Я дернулся, пытаясь открыть глаза, чтобы сбежать от его ярости, не видеть его. Но нет уже век, нет глаз. Только свет. Еще миг, и он поглотит остатки моих мыслей, и я исчезну.
- Ни противься йому! Прыми! ПРЫМИ, КАЖУ! З им усе зникаэ, так и является теж з ним! - прокричала Уна. Но ее слова уже были не важны - я и так был охвачен невыносимой яростью света. Он поглотил меня без остатка, подхватил, как легкое перышко и понес.
Я летел ослепленный, не видя ничего, кроме света. Быстро. Невероятно быстро. Но не долго. За миг до столкновения с явью я ощутил неведомо чем, что сейчас мой полет будет прерван.
Удар! И я обрушился в бытие.
Рухнул в сознание, как молния.
Дернулся и задышал.
Ловушка тела замкнулась и я, снова запертый в нем, осознал в полной мере разницу между прекрасным светом и болью жизни. Слезы брызнули из глаз. Я зарыдал, не в силах остановиться.
Теплые ладони огладили мои щеки, утирая слезы. Спокойный, уверенный голос разбавил мое страдание:
- Подывитись-ка на нього! Повертався! Ось же дивно! Як же ты хочашь жити! Чуешь мени? Розумиэшь?
- ДА! - сквозь плач вытолкнул я.
- Добре, добре! Хватай мою руку! Видчуваэшь? Це я, Уна, памьятаэшь мене?
- Да! - снова вскрикнул я на вдохе меж рыданиями.
- Добре, хлопчик! Це дюже добре!
Она еще долго гладила меня по голове, утешая.
Вместе с дыханием вернулась и вся моя боль. Тело опять горело и никакие ласки не могли унять её.
- Почему я не умер? - задыхаясь, спросил я у обнявшей меня женщины.
Но она не ответила. Вместо этого сбросила ладонью с моих глаз слезы, обняла еще крепче и стала шептать у самого уха.
Слова, похожие на ветер, поймали мое дыхание и подчинили его себе. Теперь я задышал вровень с дыханием Уны. Слова, похожие на камень, легли на грудь и, подобно содроганию земли, взяли в плен мое сердце, заставляя его биться в такт сердцу женщины. Слова, похожие на огонь, соединились со жгучим пламенем, охватившем мое тело, толкая кровь по венам, но следом прозвучали слова, похожие на дождь, которые погасили жар, легли испариной на лбу и груди. Все стихии слились о одну, слова наговора перешли в колыбельную:
- Буде дробен дощик накрапати.
Буде буйний витёр повивати,
Квити в поли нежно колыхати.
Я з тобой рядом буду зоспивати.
Зосыпай до дний променистих.
Я зкойхую тоби доли та щастя безкраэ.
А серце добре та чисте
Ты и сам вже маэшь...
Я уснул убаюканный, как ребенок, а когда проснулся, боль ушла.
Первое, что я увидел, легко открыв глаза, были пучки трав, развешанные на перетяжках под низеньким потолком. Травы были и у меня в волосах. Они мягко щекотали уши, а когда я повернул голову на бок, зашуршали, одаривая сладким запахом. Я лежал рядом с маленьким окошком, через мутные пузыри которого едва пробивался тусклый свет. В углу потемневшей оконной рамы вяло колыхалась старая и пыльная паутина.
Повернувшись на другой бок, я увидел у стены напротив стол, весь уставленный разномастной утварью. Котелки, корзинки, пузатые кувшины, миски, ступки... У стола потертый высокий табурет на трех ногах. За ним деревянная бадья подле печи. Тихое потрескивание дров в которой, говорило о том, что хозяйка где-то неподалеку, но в доме ее, похоже, не было.
Я попытался приподняться на локте, но слабость и туго перевязанный торс не позволили согнуться. Опустил голову обратно, утопая в подушке из трав.
Через приоткрытую дверь с улицы донесся всплеск воды. Шаги и шорох метлы у порога.
В дом вошла Уна, неся перед собой корзинку до краев наполненную овощами.
- Почнувся! - обрадовалась она. - Як видчуваэшь себе?
- Пить очень хочется. - отозвался я, подмечая, что разговаривать стало гораздо легче.
- Добре. - кивнула она, разгребая на столе посуду и выкладывая туда овощи из корзины.
Сразу запахло свежей землей и мятой травой. Набрав воды из бадьи, стоящей у печи, помогайша сунула ковш на тлеющие угли. Склонилась к ковшу и зашептала на воду в нем. Обождала немного, забрала ковшик и перелила воду в деревянную кружечку. Подсела на край настила, на котором было устроено мое ложе.
- Кажи мени, - попросила она, не торопясь дать мне напиться, - чого тебе сон прынес?
Я облизнул пересохшие губы, пытаясь припомнить, что мне снилось.
- Ничего. - ответил я, жадно глядя на кружку, стоящую на ее коленях.
- Зовсим ничого? - недоверчиво удивилась она.
- Совсем.
Так и не дав мне воды, она ушла к столу. Что-то там мешала в ступе, толкла, растирала и только потом, замешав толченую кашицу в воду, наконец-то дала мне напиться.
- Что это? - выдохнул я, осушив кружку до дна.
- Це зелье, щоб ты знова поснув, та сон тоби памьять взколыхнув.
- Опять спать? Я же только проснулся! - огорчился я.
Женщина улыбнулась, принимая у меня кружку:
- Хворь у сни швидше пройде. Не хвилювайси, ще набытуешься. Поки ты спышь, я свои справы покончу. И тоби гарно, та и мени мороки нема. Я уж усё, що могла для тэбе, зробила: рану твою прочыстила, зновь зашила, отраву з крови зобрала...
Эти слова меня приободрили. "Значит, все-таки удалось! - обрадовался. - Значит, выживу!" С благодарность думая о помощи оказанной мне, я прислушался к ощущениям в теле. Рана на спине по прежнему жгла, но боль эта уже была иной - вполне терпимой. Так болит то, что уже заживает. "Вот и хорошо! - уверился я. - Пусть болит. Болит - значит живое".
Занимаясь перебором плодов и не отрываясь от работы, помогайша тихо проговорила:
- Я яшче ни стара, тильки вид инших старых наслухалася, шо к старости, усталь та хвори тяжко одолевают йих, шо многия вже чекають смерти, дьякуючи. Багато йэ таких, хто ни страшитися померти, тому як смерть позбавит нарешти вид страждання та боли, шо за все життя втомили йих.
"Я не разделяю их чувств". - подумал я, удивляясь мимоходом, тому, что Уна вдруг стала говорить, словно в ответ на мои мысли. Припоминая, что и в доме Золта она уже так делала, решил проверить совою догадку: "Жизнь - это возможности. - проговорил я про себя, как бы обращаясь к женщине и продолжая наш необычный диалог. - Нельзя отказываться от них!"
- Це тильки слова... - вздохнул Уна. - Мы ни знаэмо наверняка яки можливости даэ нам смерть. Зате я знаю, шо з тих, кому выпала удача, повернутися з мертвих, Боги запытають вдвойне. Еже ты в дар отримав друге життя, тобто на тебе у высщих сил якись заготовання.
"Пока мне все это не важно - кто там, чего с меня спрашивать собрался. Все, что я знаю наверняка - я хочу жить!"
- З болею мы народжуэмося, з болею вмираэмо. Чого доброго в житти повной боли? - прошептала Уна.
Я хотел возразить что-то, но не успел. Задумался над тем, что могу противопоставить ее словам и незаметно уснул.
- Да ни пыв я! - огрызнулся обиженно Стег. - Сама очи свои разкрой! Це що, по-твоему, посередь хаты торчить? Я ни для того надрывалси, щоб ты тут...
Такой напор женщину не напугал, и кажется, даже не оскорбил. Видать, привыкшая была уже к такому отношению. Но Золт, волнуясь, что та может передумать и уйти, спешно зашикал на дерзкого Стега и выпер его из дома. Удерживая дверь изнутри, не давая тому вернуться и высказать накипевшее, староста принялся извиняться, стараясь перекричать ор из-за двери:
- Не серчай, Помога! Справа, бачишь, незвичайна... Ты подойди, побачь сама. - предложил он, кивком головы указывая на стол. Утирая пот со лба, крикнул в дверную щель. - А ты угомонись вже!
Молчаливый Двеган бровями подал знак старосте, мол, выпусти меня, я тоже выйду. Золт его нехотя отпустил с условием:
- Успокой там свойого сябра... ага? Тильки не уходьте! Раз я кликну, щоб на подхвате були.
Прозвучало это так, будто он боялся с этой Уной наедине оставаться. Может, и мне боязно стало бы, если б я мог в тот момент испытывать еще хоть какие-нибудь чувства, кроме полного измождения. Все, что я мог, это глядеть на них и слушать, хоть и с трудом уже понимал, что происходит.
Покинув пост у двери, староста подошел к стоящей посреди дома женщине и стал что-то шептать ей на ухо. А я опять поплыл в беспамятство, из которого меня вырвала резко брошенная фраза:
- Режь!
Мои веки сами взметнулись вверх. Свой приказ женщина подтвердила властным указом пальца мне на грудь. Рядом возник староста с ножом в руке.
"НЕТ!!! - взорвалось у меня в голове. - Как же так?! НЕ УБИВАЙТЕ!"
- Дурень... - снисходительно улыбнулась помогайша. - Вин тебе не троне. Рямни зрезать надо. Задубели, не росстягнешь.
Золт принялся торопливо что-то пилить ножом у меня на груди. Путы лопнули: один, другие, третьи. "Так, вот оно что! - догадался я. Страх отпустил, отчаяние поугасло, сознание расслабленно притихло. - Значит, я был пристегнут ремнями к лодке... Вот почему двинуться не мог".
Глаза мои закрылись, придавленные грузом невыносимой усталости.
- Дай мени руку! - снова потребовала женщина, обращаясь ко мне.
Я бы и рад, но руки не слушались. Я лишь чуть пальцами шевельнул. А может, мне только показалось, что шевельнул. Не дожидаясь, когда я сподоблюсь ответить на ее просьбу, Уна сама наклонилась, взяла меня за запястье и стянула с руки перчатку. Бросила ее на пол. Та рухнула вниз, гулко бряцнув по деревянному настилу. Помогайша крепко ухватилась за мою ладонь. Я силился сжать ее руку в ответ, но окостеневшие пальцы не двинулись. Словно чужие, они нелепо торчали, как... как у мертвеца. Кажется, я даже не чувствовал тепла чужой руки.
- Як такэ може бути? - удивленно проговорила они. - Ты вже... мертв...
"Мертв? Я? Нет!"- взвыл я внутри. Обида острее ножа полоснула по сердцу. Хотелось крикнут, но сил уже не было.
- Кажи! - сильнее сжимая мою руку, потребовала женщина. - Я чую тебе! Кажи!
Я не мог не подчиниться: "Неправда! Неправда! Я жив! Я должен жить!" Но то не были слова. Только мысли. Это кричал мой разум.
Снова повиснув на тонкой нити, натянутой до предела и готовой вот-вот лопнуть, я повторял раз за разом: "Жить! ЖИТЬ! Я хочу жить!"
- Ни ори. - отозвалась женщина. - Бо я оглохну... Ори ни ори... та я ни ведаю, як тебе допомогти можна... Угораздило же тебе до цей плоти так прывязатися... Вядома тильки одною волею твоею, чи мабудь Божею... Хтось розбере... Одною силою духа сваво трымаешься.
"Так дай мне сил!" - отчаянно попросил я.
- То ни у мене просить надобно... - хмыкнула помогайша. - У Бога проси. Тильки вин може силы дать.
"Но я не знаю бога... - понял я. - Я не знаю, как просить!"
- Зато вин тебе знае! - строго отрезала она.
С силой раскрыла мне рот и сунула под язык что-то твердое, как камень. Да это и был камень. Приказала:
- Проси!
"Дай мне силы, Боже!" - взмолился я, вложив всю свою надежду в эту мольбу.
Камень у меня во рту треснул, высвобождая невероятную мощь, окатившую все мое нутро и сознание ярким светом. Таким ярким, что в нем стало исчезать все: и мир, и я. Он высветил тьму под веками, обесцветил, растворил все образы, которые я пытался удержать в своем сознании.
Я дернулся, пытаясь открыть глаза, чтобы сбежать от его ярости, не видеть его. Но нет уже век, нет глаз. Только свет. Еще миг, и он поглотит остатки моих мыслей, и я исчезну.
- Ни противься йому! Прыми! ПРЫМИ, КАЖУ! З им усе зникаэ, так и является теж з ним! - прокричала Уна. Но ее слова уже были не важны - я и так был охвачен невыносимой яростью света. Он поглотил меня без остатка, подхватил, как легкое перышко и понес.
Я летел ослепленный, не видя ничего, кроме света. Быстро. Невероятно быстро. Но не долго. За миг до столкновения с явью я ощутил неведомо чем, что сейчас мой полет будет прерван.
Удар! И я обрушился в бытие.
Рухнул в сознание, как молния.
Дернулся и задышал.
Ловушка тела замкнулась и я, снова запертый в нем, осознал в полной мере разницу между прекрасным светом и болью жизни. Слезы брызнули из глаз. Я зарыдал, не в силах остановиться.
Теплые ладони огладили мои щеки, утирая слезы. Спокойный, уверенный голос разбавил мое страдание:
- Подывитись-ка на нього! Повертався! Ось же дивно! Як же ты хочашь жити! Чуешь мени? Розумиэшь?
- ДА! - сквозь плач вытолкнул я.
- Добре, добре! Хватай мою руку! Видчуваэшь? Це я, Уна, памьятаэшь мене?
- Да! - снова вскрикнул я на вдохе меж рыданиями.
- Добре, хлопчик! Це дюже добре!
Она еще долго гладила меня по голове, утешая.
Вместе с дыханием вернулась и вся моя боль. Тело опять горело и никакие ласки не могли унять её.
- Почему я не умер? - задыхаясь, спросил я у обнявшей меня женщины.
Но она не ответила. Вместо этого сбросила ладонью с моих глаз слезы, обняла еще крепче и стала шептать у самого уха.
Слова, похожие на ветер, поймали мое дыхание и подчинили его себе. Теперь я задышал вровень с дыханием Уны. Слова, похожие на камень, легли на грудь и, подобно содроганию земли, взяли в плен мое сердце, заставляя его биться в такт сердцу женщины. Слова, похожие на огонь, соединились со жгучим пламенем, охватившем мое тело, толкая кровь по венам, но следом прозвучали слова, похожие на дождь, которые погасили жар, легли испариной на лбу и груди. Все стихии слились о одну, слова наговора перешли в колыбельную:
- Буде дробен дощик накрапати.
Буде буйний витёр повивати,
Квити в поли нежно колыхати.
Я з тобой рядом буду зоспивати.
Зосыпай до дний променистих.
Я зкойхую тоби доли та щастя безкраэ.
А серце добре та чисте
Ты и сам вже маэшь...
Я уснул убаюканный, как ребенок, а когда проснулся, боль ушла.
Первое, что я увидел, легко открыв глаза, были пучки трав, развешанные на перетяжках под низеньким потолком. Травы были и у меня в волосах. Они мягко щекотали уши, а когда я повернул голову на бок, зашуршали, одаривая сладким запахом. Я лежал рядом с маленьким окошком, через мутные пузыри которого едва пробивался тусклый свет. В углу потемневшей оконной рамы вяло колыхалась старая и пыльная паутина.
Повернувшись на другой бок, я увидел у стены напротив стол, весь уставленный разномастной утварью. Котелки, корзинки, пузатые кувшины, миски, ступки... У стола потертый высокий табурет на трех ногах. За ним деревянная бадья подле печи. Тихое потрескивание дров в которой, говорило о том, что хозяйка где-то неподалеку, но в доме ее, похоже, не было.
Я попытался приподняться на локте, но слабость и туго перевязанный торс не позволили согнуться. Опустил голову обратно, утопая в подушке из трав.
Через приоткрытую дверь с улицы донесся всплеск воды. Шаги и шорох метлы у порога.
В дом вошла Уна, неся перед собой корзинку до краев наполненную овощами.
- Почнувся! - обрадовалась она. - Як видчуваэшь себе?
- Пить очень хочется. - отозвался я, подмечая, что разговаривать стало гораздо легче.
- Добре. - кивнула она, разгребая на столе посуду и выкладывая туда овощи из корзины.
Сразу запахло свежей землей и мятой травой. Набрав воды из бадьи, стоящей у печи, помогайша сунула ковш на тлеющие угли. Склонилась к ковшу и зашептала на воду в нем. Обождала немного, забрала ковшик и перелила воду в деревянную кружечку. Подсела на край настила, на котором было устроено мое ложе.
- Кажи мени, - попросила она, не торопясь дать мне напиться, - чого тебе сон прынес?
Я облизнул пересохшие губы, пытаясь припомнить, что мне снилось.
- Ничего. - ответил я, жадно глядя на кружку, стоящую на ее коленях.
- Зовсим ничого? - недоверчиво удивилась она.
- Совсем.
Так и не дав мне воды, она ушла к столу. Что-то там мешала в ступе, толкла, растирала и только потом, замешав толченую кашицу в воду, наконец-то дала мне напиться.
- Что это? - выдохнул я, осушив кружку до дна.
- Це зелье, щоб ты знова поснув, та сон тоби памьять взколыхнув.
- Опять спать? Я же только проснулся! - огорчился я.
Женщина улыбнулась, принимая у меня кружку:
- Хворь у сни швидше пройде. Не хвилювайси, ще набытуешься. Поки ты спышь, я свои справы покончу. И тоби гарно, та и мени мороки нема. Я уж усё, що могла для тэбе, зробила: рану твою прочыстила, зновь зашила, отраву з крови зобрала...
Эти слова меня приободрили. "Значит, все-таки удалось! - обрадовался. - Значит, выживу!" С благодарность думая о помощи оказанной мне, я прислушался к ощущениям в теле. Рана на спине по прежнему жгла, но боль эта уже была иной - вполне терпимой. Так болит то, что уже заживает. "Вот и хорошо! - уверился я. - Пусть болит. Болит - значит живое".
Занимаясь перебором плодов и не отрываясь от работы, помогайша тихо проговорила:
- Я яшче ни стара, тильки вид инших старых наслухалася, шо к старости, усталь та хвори тяжко одолевают йих, шо многия вже чекають смерти, дьякуючи. Багато йэ таких, хто ни страшитися померти, тому як смерть позбавит нарешти вид страждання та боли, шо за все життя втомили йих.
"Я не разделяю их чувств". - подумал я, удивляясь мимоходом, тому, что Уна вдруг стала говорить, словно в ответ на мои мысли. Припоминая, что и в доме Золта она уже так делала, решил проверить совою догадку: "Жизнь - это возможности. - проговорил я про себя, как бы обращаясь к женщине и продолжая наш необычный диалог. - Нельзя отказываться от них!"
- Це тильки слова... - вздохнул Уна. - Мы ни знаэмо наверняка яки можливости даэ нам смерть. Зате я знаю, шо з тих, кому выпала удача, повернутися з мертвих, Боги запытають вдвойне. Еже ты в дар отримав друге життя, тобто на тебе у высщих сил якись заготовання.
"Пока мне все это не важно - кто там, чего с меня спрашивать собрался. Все, что я знаю наверняка - я хочу жить!"
- З болею мы народжуэмося, з болею вмираэмо. Чого доброго в житти повной боли? - прошептала Уна.
Я хотел возразить что-то, но не успел. Задумался над тем, что могу противопоставить ее словам и незаметно уснул.
Комментариев нет:
Отправить комментарий