Каждый день на рассвете он надевал свою старую чинхошу* (накидка священника), брал гребенку и шел к ручью. Каждый день, он чистил ерик от опавшей листвы и прочего мусора, скапливающегося в особо узких местах. Уже много десятков лет вода в ручье не пересыхала, но слабое течение собирало мусор в заторы и тогда дно начинало цвести, обрастая илом. Кинару не мог допустить, чтобы чаша в его хиё заполнялась грязной водой. Поэтому его ладони уже давно покрылись ржавыми мозолями.
Каждый день, на берегах ручья вырастали мокрые горки, а в душе тэймина ширилось русло давно высохшей души, вырытое самоедством.
Каждый день Кинару, заслышав скрип телеги или ржание коней, с надеждой оглядывался на юг, ожидая увидеть путника, пожелавшего сойти с проторенного пути, чтобы омыть лицо чистой водой из чаши. Чаши, которую тэймин вырезал собственными руками из камня, привезенного с Седого Берега, где тот веками купался в пенных лазоревых волнах, покуда не коснулись его молот и зубило.
Но люди редко сворачивали с дороги, чтобы заглянуть в хиё. И если упрекал их тэймин в нежелании поклониться Великой Матери, отвечали они, что будут омываться в купелях Сибая, до которого от придорожного хиё было рукой подать. С печалью смотрел Кинару на них и на их прекрасный белокаменный Сибай, за стенами которого не было никого, кто подал бы руку тэймину. Конечно, здоровались, конечно, кланялись в почтении. Но не было в том почтении ни благодарности, ни доброй приветливости.
Потому, каждый вечер тэймин снимал чинхошу и доставал припрятанный в кизиле кувшин вина, чтобы залить им сухое душевное русло.
Но каждый вечер эта высохшая река становилась все шире и глубже. Все больше вина утекало по ней, разъедая берега совести. И все реже Кинару касался намиды, боясь что...
- У столба ведь нет глаз... Как же мы заглянем в душу тэймина? - спросил я у Дизая, который был призван и стоял теперь (или правильнее сказать клубился) рядом со мной.
- Не попробуешь, не узнаешь.
- То есть, ты предлагаешь лезть в воду не зная броду? А если заклятие подействует и на мою душу и я окажусь запертым в этом треклятом столбе?
- Во-первых, твоя душа останется в тебе хотя бы потому, что я не трогаю ее. Ни кто из нас - тигелей - не может коснуться души "...", эм... то есть хозяина.
- Но, я ведь сливаюсь с тобой...
- Если быть точным, то нет, не сливаешься, а соединяешься.
- Не вижу разницы.
- Смею напомнить тебе твои же слова: "Мы теряем время..." Надо ли сейчас тратить его на все эти подробности?
- Еще как стоит! Я не полезу в этот жах, не будучи уверенным, что не присоединюсь к жертве, замурованной в нем.
- Под ним. - поправил меня Двека. - Тело несчастного В земле. Фактически столб как бы растет ИЗ него.
- Но душа-то В столбе! Где именно, ты можешь показать, хотя бы примерно?
- Примерно? - и так морщинистое лицо Двеки покрылось еще большими морщинами, потому что он скривился в отвращении. Его прямо передернуло от этого слова. - Душа равномерно рассеяна по всему столбу. Ею пропитана каждая пылинка шубурушим в этой громадине.
- Ого... - я невольно задрал голову, в который раз смерив столб взглядом. - Однако, большая у тэймина душа...
- Размер души у всех одинаковый. - пожал плечами Двека.
- Может, поговорим о высоком чуть позже? - сказал Дизай, указывая мне на землю. - Устраивайся поудобнее. Я понимаю, что прошлый опыт соединения с сахбаем и Кагором был немного неприятным, но сейчас мы коснемся души, чья воля скована.
- Немного? Да я чуть не умер!
- Ну не умер же. И вообще, больше уверенности в себе! Пока ты знаешь, чего хочешь - никто не сломит волю "...".
Выдохнув, я уселся на землю. Потом подумал и лег. Дизай навис надо мной: "Ты же знаешь, чего хочешь?" - спрашивали меня его серые бесстрастные глаза.
Не знаю, как долго тигель ждал, пока я разберусь со своими желаниями, но он, как по команде, хотя таковой не было, окутал меня своим туманным объятием ровно тогда, когда я понял, что очень сильно хочу надрать Лабе задницу. И спасение души тэймина было бы очередным шагом к этой цели. Я хотел забрать из его загребущих лап украденную им частичку Бога. То, на что он так бессовестно посягнул.
"Я не отдам тебе, сука, ни Кинару, ни тем более Сибай!"
Он стоял на берегу ручья, одетый в старую чинхошу с гребенкой в руках. Стоял и смотрел, как вода приносит все новые листья, что собираются в затор. Стоял и ничего не делал.
- Если это не выгрести, протока зачахнет. - сказал я.
Тэймин вздрогнул. Оглянулся. И никого не увидел.
- Проснулась? Не поздновато ли? - спросил он не понятно у кого. - А смысл? Зачем чистить, если все равно никто не приходит?
- Так уж и никто? А дочка?
Тэймин махнул рукой:
- Нет, Манур в своих делах. Ей не до хиё. Каждый день бегает на свидания. Думает, я не знаю. А я знаю. Ведь это я ее с ним и познакомил. И пусть! Пусть бегает. Может, хоть у нее жизнь сложиться. Он человек видный, серьезный... - бросив грабли на землю, он побрел по тропинке к зарослям кизила. Отрыл припрятанный меж корневищ кувшин и уселся на землю. Сделал пару больших глотков. Скривился.
- Зачем ты пьешь эту кислятину?
- А шоб ты заткнулась... Да, кислятину! Зато даром - спасибо Ач-чину.
- Это твой друг?
- Да какой там... - тэймин махнул рукой, расплескав чуть вина. - Друзья не предлагают вино за свидание с дочкой.
- Так выходит не даром-то?! Разве можно продавать дочь за бухло?!!
- А что такова?! Он человек серьезный. И не глуп при том! - сказав это, тэймин похлопал в задумчивости свою намиду.
- Да уж судя по всему не дурак - у жениха невесту уводит.
Кинару хлебнул еще из кувшина.
- Жениха... Назар сам виноват. Все тя-я-янет, тя-я-янет со свадьбой. А чо спрашивается тянет? Моя Манур красавица, каких поискать!
- Но ведь они любят друг друга!
- Пф... Любовь сегодня есть, завтра нет. Моя Гульнара, вон, сбежала с этим толстосумом... Чтоб им пусто было! - тэймин со злобой присосался к кувшину, будто гиена к падали.
- Да как ты можешь такое говорить?! Ты же тэймин!
- И что?! - он швырнул сосуд с остатками вина в дерево по соседству. Кувшин разлетелся, окропляя жухлую траву алыми каплями подонка. - Я не человек что ли?! Почему я должен все это терпеть? Им, значит, можно, а мне нет?!
- Что можно?
- А всё! Предавать, лгать, трахаться с чужими женами... Чихать на традиции... Сколько раз я просил у Тэи помощи! Хотя бы совета! Знака! Не-е-ет! Прав Ач-чин - все это одна большая ложь! Нет никакой Тэи!!!
- Да как это нет?! Ты же намиду носишь!
- Намиду- шнамиду... - тэймин кривляясь, сорвал слезу с груди. - Стекляшка! Простая стекляшка!
- Она не настоящая?
- Ну конечно! И мы с тобой это прекрасно знаем. И нечего меня пилить. Ты молчала, когда мне нужен был совет. Молчала...
- Ты думаешь, я - Тэя?!
- Пф-ф-ф... Хо-хо-хо! - тэймин расхохотался, валясь на землю ничком. - Конечно нет! Это раньше я думал, что совесть - это глас Ма-а-атери! - он поднял руку, указывая пальцем в небо. - Но прав Ач-чин - если даже и есть где-то там боги - плевать они на нас хотели. НИКТО не слушает наши мольбы! Сколько раз я просил! Сколько раз!!! Отвернулась от нас наша Матушка. Бросила...
- А может, это вы от нее отвернулись? Ты и этот твой Ач-чин. Посмотри на себя: бухаешь, намиду поддельную нацепил, совращаешь дочь жениху изменять! Вместо того, чтобы преодолеть свои слабости, ты их оправдываешь!
- Слабости?! Да, эгир меня задери, ДА! Люди слабые! Посмотри вокруг?! Кто не без греха?! ВСЕ! Все грешат!!! - он заорал во всю глотку, желая докричаться до небес. - Ничтожные людишки! И ничтожество в них, СИЛЬНЕЕ БОГА!
Меня как плетью огрели. Я испугался. Сильно испугался того, что крик тэймина и правда достигнет божественных ушей.
"Чего ты хочешь?" - отдаленным эхом долетели до меня слова Дизая и это спасло меня от падения в глубины отчаяния.
- Да... - выдавил я, собирая крупицы самообладания в кулак, - ты прав. Мы слабы. Как дети... Божьи дети. И разве не хочется ребенку утешения в объятиях родителя, сильного и любящего? И разве ты не простил бы свое несмышленое дитя за ошибки? Я чувствую, что душа твоя ищет прощения. Я уверен, именно этого ты хочешь больше всего!
Тэймин поднялся, тяжело дыша, терзаемый голосом "совести".
- Стыд за свои поступки мучает тебя...
- Нет! Я не хочу тебя слушать! Заткнись! - он заметался из стороны в сторону и потом, заплетаясь, побрел к своему дому.
- Тэя обязательно простит тебя! По другому просто не может быть! - не отставал я.
- Да чихать мне на ее прощение... Проживу как-нибудь без него!
- К сожалению, нет. Не проживешь. Ты уже мертв. И твоя душа заперта в проклятой темнице.
Тэймин остановился, завертелся на месте, оглядываясь:
- В какой нахрен темнице?.. - он потер глаза, виски и тут лес начал таять в темном тумане. Из виду постепенно исчезли и домик, и хиё, и извилистый ручей. Черная густая пелена, "съедая" дерево за деревом, стала подбираться к тэймину, зажимая его со всех сторон в кольцо.
- Что это?! НЕТ! НЕТ! - истошно завопил он, понимая, что ему не сбежать. Вскоре тьма забрала все - тэймин исчез, но я продолжал чувствовать связь с ним. Его страх и отчаяние разрывали мне сердце. И стыд. Кинару стыдился признаться даже самому себе, что сам виноват в бедах случившихся с ним. Да, он жаждал прощения, но ненависть к себе была сильнее остальных чувств. Он сам не мог себя простить.
"Неужели Лаба победит? - спрашивал я себя, утопая во тьме вместе с теймином. - Неужели слабость души человека и правда окажется сильнее Бога? Что мне делать?! Как победить этот страх?!"
- Лишь одно чувство сильнее страха - это любовь. - прошептал серый голос. - Тот, в ком горит хотя бы искорка любви, найдет дорогу к свету. Ищи эту искру... Найди ее!
Связанный с Кинару узами Владыки Теней, я видел внутренним взором все, что пережила его измученная душа за всю его жизнь: вечно занятых родителей - рыбаков, уставших от тяжелой жизни на побережье; печальное расставание с домом, когда став подростком, он решил уйти на поиски призвания; посвящение в тэймины и встречу с другом, который однажды возжелал места в Круге Воды сильнее, чем сохранить дружбу; брата, который тоже переехал в Сибай на все готовое, и его жестокий обман стоявший Кинару дома; дом, от которого тэймин был даже рад избавиться, потому что он опустел после того, как жена сбежала с любовником, оставив непутевому мужу трехлетнюю дочь и дыру в сердце. Священник видел свою жизнь, как череду сплошных неудач, предательств и страданий. И лишь одно событие горело теплым светом на фоне черных воспоминаний - рождение дочери. Кинару был счастлив, что похотливая Гульнара сочла ребенка обузой и бросила ее, сбегая в более сытую жизнь. Манур - была отрадой его сердца. Рядом с ней он был счастлив. Ее улыбка всегда озаряла самые тяжелые дни. И все, чего хотел он сейчас - увидеть эту улыбку снова.
В кромешной тьме узилища что-то содрогнулось. Растворенный в ней я почувствовал, как растерзанная на тысячи частиц душа собирается воедино. Тысячи крупинок света вспыхнули разом и разрезая тьму покидают холодную плоть столба. Меня выбросило в собственное тело горячей волной, словно приливом на берег. Дизай разорвал нашу с тэймином связь и скрылся в камне амулета. А передо мной стоят тэймин - белый, как искрящийся на солнце снег. Я поднялся с земли, не веря своим глазам. Какое-то время мы стояли и смотрели друг на друга. Мне не нужно было использовать узоры, чтобы понять - передо мной душа тэймина. Чистая киту без тела. Оглянувшись на столб, призрак попытался что-то сказать - его губы задвигались, но не было тела, способного издавать звуки.
- Святый Ода... - услышал я выдох кондового. Покинув столб, душа тем самым разрушила заклятие и нас вместе и ней выбросило за барьер. Поэтому призрака теперь видели все - и Коса, и Джока с Виру. Никто из нас не знал, ни что делать, ни что говорить. Да и помогли бы тут слова? Мог ли дух слышать нас? А он все пытался нам что-то объяснить. Единственное, что мне пришло в голову, это попробовать создать узор, который связал бы всех нас между собой. Быть может так мы смогли бы "услышать" голос призрака? Никогда еще не делая ничего подобного, я решил, что тут нужно как-то совместить свое умение плести узоры из киту мира с кайховством мурейских тэйтару. Я вспомнил урок Джоки, о том, как связывать свой сур с ибиру, войдя в состояние этме.
- Я попробую кое-то сделать. - сказал я, обращаясь к Виру и своим товарищам. - Не знаю, получиться, ли, но если удастся, возможно вы ощутите нечто непривычное для себя, поэтому не пугайтесь.
Закрыв глаза, я заставил свое сознание замолчать, старясь добиться состояние покоя. Выбрав по науке Джоки своим рэйем Тэи каплю воды, протянул одну единственную нить от себя к этой воображаемой капле. Сделав это, я мысленно обратился к Великой Матери: "Я верю, что ты слышишь меня. Помоги мне - проведи Своей рукой, покажи, каким должен быть узор".
Капля разлетелась на множество искр, которые тут же выстроились в особом порядке, создав рисунок, напоминающий еще не стянутый "устричный" узел с чертежей в учебнике по мореходству.
"Ану-гаро!" - поблагодарил я Владычицу Вод, испытывая высшую степень признательности и удовлетворения одновременно. Душа моя ликовала, получив ответ и вместе с тем доказательство, которого так желал несчастный тэймин. И чтобы разделить с ним эту радость, я поспешил завить, идущую из моего сердца, нить в три петли, набрасывая их на Виру, Джоку и Косу. Вторым концом я коснулся призрака, и как только это случилось, каждый из нас удивлено охнул.
Голоса душа по прежнему не обрела, но теперь я, а, судя по их лицам и остальные, видели, будто вспоминали, все то, что хотел донести до нас бесплотный дух.
Это был обычный вечер, такой же, как и многие другие за последние полгода. Тэймин, обработав очередной участок ручья, отправился к уже знакомым мне кустам кизила. Он ждал, когда прибудет Ач-чин - человек, который уже несколько месяцев время от времени приезжает его навестить, чтобы по-приятельски побеседовать на закате дня, разделить стаканчик другой сливового вина, и непременно оставить пару кувшинов престарелому священнику прозапас, чтобы тому было чем занять себя одинокими вечерами. А такие всегда случались после их встреч, потому что Манур непременно отправлялась в город на несколько дней, где под личным покровительством Ач-чина обучалась грамоте и прочим наукам. Кинару одолевали сомнения - нужны ли Манур все эти премудрости, и не лучше ли было бы девушке держаться подальше от тех, кто им обучает и от города в целом. Но каждый раз весы сомнений так и не перевешивали в какую-либо сторону, незаметно исчезая из поля зрения тэймина вкупе со всем прочим, когда он падал в забытье, опустошив очередной кувшин. И каждое утро после попойки, его самую малость тревожил вопрос: правильно ли он поступает, доверяя дочку в руки Ач-чина и не пора ли выяснить, какие планы у того на счет Манур. Только ли по доброте душевной он так опекает тэйминову дочь? Впрочем, честно говоря, Кинару никогда не считал Ач-чина добрым человеком. Совсем другие качества привлекали его в щедром на выпивку приятеле: ум, рассудительность, смелость, воля, и особенно - схожее мировоззрение. Вряд ли, сам Ач-чин считал Кинару своим приятелем, но по меньшей мере, он приходил к нему в гости. Единственный из всех.
Поэтому тэймин, как обычно, обрадовался, хоть никак и не показал этого, когда увидел мелькающую между деревьев знакомую фигуру всадника.
- Как обычно, на том же месте... - сказал тот, спешиваясь и подходя ближе.
Я сразу узнал его. С шеи приятеля тэймина, затянутой стоячим воротничком дорогого абреха* (мурей. - верхняя одежда высокородного горожанина) не скрытый от глаз, свисал круглый амулет с белым камнем.
- Ну что, Кинару, спешу сообщить тебе - это последняя наша встреча... - скучающим тоном сообщил тот, кого священник знал, как Ач-чина, а многие прочие, как Кагор-дура - начальника сибайской контрразведки.
- Почему? Что-то случилось? - озадаченно пробормотал тэймин, поднимаясь с земли.
Кагор выпятил нижнюю губу, пожал плечами. Он тянул с ответом, скользящим взглядом обводя округу. Коснулся переносицы указательным пальцем, провел по брови. Снова пожал плечами:
- Ты больше мне не нужен.
- Что? - непонимающе нахмурился Кинару.
Его собеседник криво усмехнулся - в его глазах смешались надмение и что-то вроде сострадания к запутавшемуся в собственных следах зайцу, пытающегося уйти от хищника.
- Не будет больше ни вина, ни вечерних посиделок, ни бесед о наболевшем...
- Я не понимаю... - тэймин машинально стал гладить морду коня, в привычном действии ища успокоения от внезапно накрывшей его необъяснимой тревоги. - А как же Манур?
- Плод оказался не столь сладким, как мне ожидалось... - цыкнув зубом, заявил танг-анчин и потянулся на носочках, заломив руки за голову.
Рука тэймина, трепавшая гриву замерла и дрогнула.
- Что? - он снова тихо повторил недавний вопрос. Задышал чаще. - Ты... Ты врешь, Манур не такая. Она бы никогда...
- Ах, дорогой мой! Все отцы свято верят в силу своего влияния на отпрысков и непорочность последних. Только, видишь ли, чем тщательнее ты будешь оберегать целомудрие потомства, тем выше вероятность того, что дитя с лихвой хлебнет порока, едва поводок ослабнет.
Тэймин, сорвавшись с места, вмиг оказался рядом с Кагором, схватил того за ворот, тряхнул и зашипел в лицо скороговоркой:
- Ты лжешь! Я знаю свою дочь! Она никогда! НИКОГДА! Никогда не легла бы на ложе до схынмизуши*! (помер. дословно - обливание водой - имеется ввиду ритуал схожий с полянской свадьбой.) Не знаю зачем тебе это, но ты врешь! Не верю ни одному твоему слову!!!
- Насколько я помню, вопрос веры всегда был для тебя больным... - сухо процедил Кагор, силой отрывая руки тэймина от своей одежды.
Губы священника задрожали, глаза забегали, руки безвольно опали. Танг-анчин медленно двинулся по кругу, обходя ссутулившегося старика и воздев очи к небу.
- Если б ты только знал, как мне надоело твое нытье... Все эти твои пьяные рассуждения о прежних устоях и падении нравов среди населения... И твои жалкие попытки оправдать свое малодушие за счет обличения чужих пороков...
- Отвали! - рыкнул тэймин. - Ни тебе меня судить!
- Нет? Тогда кому же? - не переставая идти по кругу, танг-анчин постучал пальцем по своим губам, издавая при этом протяжное "ммм-м-м..." и делая вид, что ищет ответ. Остановился за спиной тэймина, воскликнув: "Ах, да! Это ведь исключительно твое право - судить других. Не так ли, "тэймин-без-греха"?" - последние слова он прошептал тому на ухо.
Старик задохнулся от возмущения, явно собираясь высказаться, но Кагор продолжил стальным шепотом вбивать слова в голову священника:
- Не нужно кипятиться, старик. Радуйся, что я сохранил твой секрет, и в Круге Воды до сих пор ни одна душа не знает, о тэймине со стекляшкой вместо намиды...
- Это ты заставил меня ее нацепить! - тяжело дыша и облизывая пересохшие губы, выдавил Кинару.
- И как видишь, оказался прав - не имеет значения, что висит у тебя на шее - вода в твоем хиё нужна людям лишь для того, чтобы смыть дорожную пыль. Ни один из них за многие годы не обратился к "Мамочке" за благословением или хотя бы со словами простейшей молитвы, припадая к чаше, за которой ты так старательно ухаживаешь. Я только ни как не пойму, зачем ты все-таки каждый день выгребаешь мусор из протоки, если в тебе НИ КАПЛИ веры?
Его вопрос, казалось, требовал ответа от тэймина, но он снова не дал тому и слова втавить. Кагор положил свои руки на покатые плечи священника, довлея над ним, будто ворон спорхнувший на извивающегося ужа. Возвышаясь над ним, ответил первым:
- Потому что потеря уверенности в чем бы то ни было, ведет к слабости. А слабость - к трусости. Сейчас ты испуган и недоумеваешь, с чего вдруг во мне такие перемены. И как смею я, на первый взгляд, полностью разделяющий с тобой суждения о ничтожности душ человеческих, забывших о святых традициях и прочия и прочия... корить тебя за то, к чему так долго и бережно сам вел, можно сказать, за ручку? Ведь ты уверен, мы с тобой в этом равны: оба знаем о великом обмане, который каждодневно творят по всей Мурее те, кто называют себя слугами божьими, и оба больше не признаем их права служить совестью и гласом той, кто якобы заботиться о наших душах... Да, все это так, с одной лишь разницей...
Властный голос Кагора полностью подчинил волю и слух тэймина. Слова стегающие сознание, как бич, заглушали собственные мысли старика, а потому он не слышал, как пядь серой стали покинула ножны.
- Я действительно солгал тебе. - сухо подытожил танг-анчин, по-прежнему левой рукой сжимая плечо тэймина. - Ты все еще нужен мне. Потому что в отличии от тебя, я твердо знаю, чего хочу. Точнее, мне нужен не ты, а твой страх и твоя ничтожная, раздавленная душа. В жизни не встречал более жалкого создания. Не представляю, как тебя угораздило прожить настолько никчемную жизнь? Нет-нет, трепыхаться уже поздно. - осадил он дернувшегося Кинару, прижав к себе и закрыв старческий рот рукой. Ударил ножом под лопатку, не прерывая монолога, зная, что еще какое-то время, тэймин будет слышать его. - Но нет, я снова вру. Я прекрасно знаю, что удерживало тебя на краю пропасти - твоя уверенность в непорочности крошки Манур. Ты отчаянно держался надежды, что она не такая, как все. Чистая и гордая... честная... она проживет лучшую, чем ты, жизнь.
Тэймин зажмурился, даже не пытаясь вырваться их хватки. Из-под сомкнутых век проступили набухающие слезы.
- Эта самая большая твоя глупость. Ты знал закон стаи: с волками жить - по волчьи выть. Тебе надо было готовить ее к жизни среди порока, а не тешиться своими выдумками, будто твоя девочка, твоя драгоценная Манур сможет выстоять против безнравственности мира, словно скала против шторма. Ты прекрасно знаешь, что даже скалы рушатся под натиском силы.
Кагор отпустил старика и тот рухнул ему под ноги. Последние слова танг-анчина долетели до нас уже сквозь темноту, затопившей его сознание:
- Что уж говорить о столь хрупком и слабом создании, как человек...
- У столба ведь нет глаз... Как же мы заглянем в душу тэймина? - спросил я у Дизая, который был призван и стоял теперь (или правильнее сказать клубился) рядом со мной.
- Не попробуешь, не узнаешь.
- То есть, ты предлагаешь лезть в воду не зная броду? А если заклятие подействует и на мою душу и я окажусь запертым в этом треклятом столбе?
- Во-первых, твоя душа останется в тебе хотя бы потому, что я не трогаю ее. Ни кто из нас - тигелей - не может коснуться души "...", эм... то есть хозяина.
- Но, я ведь сливаюсь с тобой...
- Если быть точным, то нет, не сливаешься, а соединяешься.
- Не вижу разницы.
- Смею напомнить тебе твои же слова: "Мы теряем время..." Надо ли сейчас тратить его на все эти подробности?
- Еще как стоит! Я не полезу в этот жах, не будучи уверенным, что не присоединюсь к жертве, замурованной в нем.
- Под ним. - поправил меня Двека. - Тело несчастного В земле. Фактически столб как бы растет ИЗ него.
- Но душа-то В столбе! Где именно, ты можешь показать, хотя бы примерно?
- Примерно? - и так морщинистое лицо Двеки покрылось еще большими морщинами, потому что он скривился в отвращении. Его прямо передернуло от этого слова. - Душа равномерно рассеяна по всему столбу. Ею пропитана каждая пылинка шубурушим в этой громадине.
- Ого... - я невольно задрал голову, в который раз смерив столб взглядом. - Однако, большая у тэймина душа...
- Размер души у всех одинаковый. - пожал плечами Двека.
- Может, поговорим о высоком чуть позже? - сказал Дизай, указывая мне на землю. - Устраивайся поудобнее. Я понимаю, что прошлый опыт соединения с сахбаем и Кагором был немного неприятным, но сейчас мы коснемся души, чья воля скована.
- Немного? Да я чуть не умер!
- Ну не умер же. И вообще, больше уверенности в себе! Пока ты знаешь, чего хочешь - никто не сломит волю "...".
Выдохнув, я уселся на землю. Потом подумал и лег. Дизай навис надо мной: "Ты же знаешь, чего хочешь?" - спрашивали меня его серые бесстрастные глаза.
Не знаю, как долго тигель ждал, пока я разберусь со своими желаниями, но он, как по команде, хотя таковой не было, окутал меня своим туманным объятием ровно тогда, когда я понял, что очень сильно хочу надрать Лабе задницу. И спасение души тэймина было бы очередным шагом к этой цели. Я хотел забрать из его загребущих лап украденную им частичку Бога. То, на что он так бессовестно посягнул.
"Я не отдам тебе, сука, ни Кинару, ни тем более Сибай!"
Он стоял на берегу ручья, одетый в старую чинхошу с гребенкой в руках. Стоял и смотрел, как вода приносит все новые листья, что собираются в затор. Стоял и ничего не делал.
- Если это не выгрести, протока зачахнет. - сказал я.
Тэймин вздрогнул. Оглянулся. И никого не увидел.
- Проснулась? Не поздновато ли? - спросил он не понятно у кого. - А смысл? Зачем чистить, если все равно никто не приходит?
- Так уж и никто? А дочка?
Тэймин махнул рукой:
- Нет, Манур в своих делах. Ей не до хиё. Каждый день бегает на свидания. Думает, я не знаю. А я знаю. Ведь это я ее с ним и познакомил. И пусть! Пусть бегает. Может, хоть у нее жизнь сложиться. Он человек видный, серьезный... - бросив грабли на землю, он побрел по тропинке к зарослям кизила. Отрыл припрятанный меж корневищ кувшин и уселся на землю. Сделал пару больших глотков. Скривился.
- Зачем ты пьешь эту кислятину?
- А шоб ты заткнулась... Да, кислятину! Зато даром - спасибо Ач-чину.
- Это твой друг?
- Да какой там... - тэймин махнул рукой, расплескав чуть вина. - Друзья не предлагают вино за свидание с дочкой.
- Так выходит не даром-то?! Разве можно продавать дочь за бухло?!!
- А что такова?! Он человек серьезный. И не глуп при том! - сказав это, тэймин похлопал в задумчивости свою намиду.
- Да уж судя по всему не дурак - у жениха невесту уводит.
Кинару хлебнул еще из кувшина.
- Жениха... Назар сам виноват. Все тя-я-янет, тя-я-янет со свадьбой. А чо спрашивается тянет? Моя Манур красавица, каких поискать!
- Но ведь они любят друг друга!
- Пф... Любовь сегодня есть, завтра нет. Моя Гульнара, вон, сбежала с этим толстосумом... Чтоб им пусто было! - тэймин со злобой присосался к кувшину, будто гиена к падали.
- Да как ты можешь такое говорить?! Ты же тэймин!
- И что?! - он швырнул сосуд с остатками вина в дерево по соседству. Кувшин разлетелся, окропляя жухлую траву алыми каплями подонка. - Я не человек что ли?! Почему я должен все это терпеть? Им, значит, можно, а мне нет?!
- Что можно?
- А всё! Предавать, лгать, трахаться с чужими женами... Чихать на традиции... Сколько раз я просил у Тэи помощи! Хотя бы совета! Знака! Не-е-ет! Прав Ач-чин - все это одна большая ложь! Нет никакой Тэи!!!
- Да как это нет?! Ты же намиду носишь!
- Намиду- шнамиду... - тэймин кривляясь, сорвал слезу с груди. - Стекляшка! Простая стекляшка!
- Она не настоящая?
- Ну конечно! И мы с тобой это прекрасно знаем. И нечего меня пилить. Ты молчала, когда мне нужен был совет. Молчала...
- Ты думаешь, я - Тэя?!
- Пф-ф-ф... Хо-хо-хо! - тэймин расхохотался, валясь на землю ничком. - Конечно нет! Это раньше я думал, что совесть - это глас Ма-а-атери! - он поднял руку, указывая пальцем в небо. - Но прав Ач-чин - если даже и есть где-то там боги - плевать они на нас хотели. НИКТО не слушает наши мольбы! Сколько раз я просил! Сколько раз!!! Отвернулась от нас наша Матушка. Бросила...
- А может, это вы от нее отвернулись? Ты и этот твой Ач-чин. Посмотри на себя: бухаешь, намиду поддельную нацепил, совращаешь дочь жениху изменять! Вместо того, чтобы преодолеть свои слабости, ты их оправдываешь!
- Слабости?! Да, эгир меня задери, ДА! Люди слабые! Посмотри вокруг?! Кто не без греха?! ВСЕ! Все грешат!!! - он заорал во всю глотку, желая докричаться до небес. - Ничтожные людишки! И ничтожество в них, СИЛЬНЕЕ БОГА!
Меня как плетью огрели. Я испугался. Сильно испугался того, что крик тэймина и правда достигнет божественных ушей.
"Чего ты хочешь?" - отдаленным эхом долетели до меня слова Дизая и это спасло меня от падения в глубины отчаяния.
- Да... - выдавил я, собирая крупицы самообладания в кулак, - ты прав. Мы слабы. Как дети... Божьи дети. И разве не хочется ребенку утешения в объятиях родителя, сильного и любящего? И разве ты не простил бы свое несмышленое дитя за ошибки? Я чувствую, что душа твоя ищет прощения. Я уверен, именно этого ты хочешь больше всего!
Тэймин поднялся, тяжело дыша, терзаемый голосом "совести".
- Стыд за свои поступки мучает тебя...
- Нет! Я не хочу тебя слушать! Заткнись! - он заметался из стороны в сторону и потом, заплетаясь, побрел к своему дому.
- Тэя обязательно простит тебя! По другому просто не может быть! - не отставал я.
- Да чихать мне на ее прощение... Проживу как-нибудь без него!
- К сожалению, нет. Не проживешь. Ты уже мертв. И твоя душа заперта в проклятой темнице.
Тэймин остановился, завертелся на месте, оглядываясь:
- В какой нахрен темнице?.. - он потер глаза, виски и тут лес начал таять в темном тумане. Из виду постепенно исчезли и домик, и хиё, и извилистый ручей. Черная густая пелена, "съедая" дерево за деревом, стала подбираться к тэймину, зажимая его со всех сторон в кольцо.
- Что это?! НЕТ! НЕТ! - истошно завопил он, понимая, что ему не сбежать. Вскоре тьма забрала все - тэймин исчез, но я продолжал чувствовать связь с ним. Его страх и отчаяние разрывали мне сердце. И стыд. Кинару стыдился признаться даже самому себе, что сам виноват в бедах случившихся с ним. Да, он жаждал прощения, но ненависть к себе была сильнее остальных чувств. Он сам не мог себя простить.
"Неужели Лаба победит? - спрашивал я себя, утопая во тьме вместе с теймином. - Неужели слабость души человека и правда окажется сильнее Бога? Что мне делать?! Как победить этот страх?!"
- Лишь одно чувство сильнее страха - это любовь. - прошептал серый голос. - Тот, в ком горит хотя бы искорка любви, найдет дорогу к свету. Ищи эту искру... Найди ее!
Связанный с Кинару узами Владыки Теней, я видел внутренним взором все, что пережила его измученная душа за всю его жизнь: вечно занятых родителей - рыбаков, уставших от тяжелой жизни на побережье; печальное расставание с домом, когда став подростком, он решил уйти на поиски призвания; посвящение в тэймины и встречу с другом, который однажды возжелал места в Круге Воды сильнее, чем сохранить дружбу; брата, который тоже переехал в Сибай на все готовое, и его жестокий обман стоявший Кинару дома; дом, от которого тэймин был даже рад избавиться, потому что он опустел после того, как жена сбежала с любовником, оставив непутевому мужу трехлетнюю дочь и дыру в сердце. Священник видел свою жизнь, как череду сплошных неудач, предательств и страданий. И лишь одно событие горело теплым светом на фоне черных воспоминаний - рождение дочери. Кинару был счастлив, что похотливая Гульнара сочла ребенка обузой и бросила ее, сбегая в более сытую жизнь. Манур - была отрадой его сердца. Рядом с ней он был счастлив. Ее улыбка всегда озаряла самые тяжелые дни. И все, чего хотел он сейчас - увидеть эту улыбку снова.
В кромешной тьме узилища что-то содрогнулось. Растворенный в ней я почувствовал, как растерзанная на тысячи частиц душа собирается воедино. Тысячи крупинок света вспыхнули разом и разрезая тьму покидают холодную плоть столба. Меня выбросило в собственное тело горячей волной, словно приливом на берег. Дизай разорвал нашу с тэймином связь и скрылся в камне амулета. А передо мной стоят тэймин - белый, как искрящийся на солнце снег. Я поднялся с земли, не веря своим глазам. Какое-то время мы стояли и смотрели друг на друга. Мне не нужно было использовать узоры, чтобы понять - передо мной душа тэймина. Чистая киту без тела. Оглянувшись на столб, призрак попытался что-то сказать - его губы задвигались, но не было тела, способного издавать звуки.
- Святый Ода... - услышал я выдох кондового. Покинув столб, душа тем самым разрушила заклятие и нас вместе и ней выбросило за барьер. Поэтому призрака теперь видели все - и Коса, и Джока с Виру. Никто из нас не знал, ни что делать, ни что говорить. Да и помогли бы тут слова? Мог ли дух слышать нас? А он все пытался нам что-то объяснить. Единственное, что мне пришло в голову, это попробовать создать узор, который связал бы всех нас между собой. Быть может так мы смогли бы "услышать" голос призрака? Никогда еще не делая ничего подобного, я решил, что тут нужно как-то совместить свое умение плести узоры из киту мира с кайховством мурейских тэйтару. Я вспомнил урок Джоки, о том, как связывать свой сур с ибиру, войдя в состояние этме.
- Я попробую кое-то сделать. - сказал я, обращаясь к Виру и своим товарищам. - Не знаю, получиться, ли, но если удастся, возможно вы ощутите нечто непривычное для себя, поэтому не пугайтесь.
Закрыв глаза, я заставил свое сознание замолчать, старясь добиться состояние покоя. Выбрав по науке Джоки своим рэйем Тэи каплю воды, протянул одну единственную нить от себя к этой воображаемой капле. Сделав это, я мысленно обратился к Великой Матери: "Я верю, что ты слышишь меня. Помоги мне - проведи Своей рукой, покажи, каким должен быть узор".
Капля разлетелась на множество искр, которые тут же выстроились в особом порядке, создав рисунок, напоминающий еще не стянутый "устричный" узел с чертежей в учебнике по мореходству.
"Ану-гаро!" - поблагодарил я Владычицу Вод, испытывая высшую степень признательности и удовлетворения одновременно. Душа моя ликовала, получив ответ и вместе с тем доказательство, которого так желал несчастный тэймин. И чтобы разделить с ним эту радость, я поспешил завить, идущую из моего сердца, нить в три петли, набрасывая их на Виру, Джоку и Косу. Вторым концом я коснулся призрака, и как только это случилось, каждый из нас удивлено охнул.
Голоса душа по прежнему не обрела, но теперь я, а, судя по их лицам и остальные, видели, будто вспоминали, все то, что хотел донести до нас бесплотный дух.
Это был обычный вечер, такой же, как и многие другие за последние полгода. Тэймин, обработав очередной участок ручья, отправился к уже знакомым мне кустам кизила. Он ждал, когда прибудет Ач-чин - человек, который уже несколько месяцев время от времени приезжает его навестить, чтобы по-приятельски побеседовать на закате дня, разделить стаканчик другой сливового вина, и непременно оставить пару кувшинов престарелому священнику прозапас, чтобы тому было чем занять себя одинокими вечерами. А такие всегда случались после их встреч, потому что Манур непременно отправлялась в город на несколько дней, где под личным покровительством Ач-чина обучалась грамоте и прочим наукам. Кинару одолевали сомнения - нужны ли Манур все эти премудрости, и не лучше ли было бы девушке держаться подальше от тех, кто им обучает и от города в целом. Но каждый раз весы сомнений так и не перевешивали в какую-либо сторону, незаметно исчезая из поля зрения тэймина вкупе со всем прочим, когда он падал в забытье, опустошив очередной кувшин. И каждое утро после попойки, его самую малость тревожил вопрос: правильно ли он поступает, доверяя дочку в руки Ач-чина и не пора ли выяснить, какие планы у того на счет Манур. Только ли по доброте душевной он так опекает тэйминову дочь? Впрочем, честно говоря, Кинару никогда не считал Ач-чина добрым человеком. Совсем другие качества привлекали его в щедром на выпивку приятеле: ум, рассудительность, смелость, воля, и особенно - схожее мировоззрение. Вряд ли, сам Ач-чин считал Кинару своим приятелем, но по меньшей мере, он приходил к нему в гости. Единственный из всех.
Поэтому тэймин, как обычно, обрадовался, хоть никак и не показал этого, когда увидел мелькающую между деревьев знакомую фигуру всадника.
- Как обычно, на том же месте... - сказал тот, спешиваясь и подходя ближе.
Я сразу узнал его. С шеи приятеля тэймина, затянутой стоячим воротничком дорогого абреха* (мурей. - верхняя одежда высокородного горожанина) не скрытый от глаз, свисал круглый амулет с белым камнем.
- Ну что, Кинару, спешу сообщить тебе - это последняя наша встреча... - скучающим тоном сообщил тот, кого священник знал, как Ач-чина, а многие прочие, как Кагор-дура - начальника сибайской контрразведки.
- Почему? Что-то случилось? - озадаченно пробормотал тэймин, поднимаясь с земли.
Кагор выпятил нижнюю губу, пожал плечами. Он тянул с ответом, скользящим взглядом обводя округу. Коснулся переносицы указательным пальцем, провел по брови. Снова пожал плечами:
- Ты больше мне не нужен.
- Что? - непонимающе нахмурился Кинару.
Его собеседник криво усмехнулся - в его глазах смешались надмение и что-то вроде сострадания к запутавшемуся в собственных следах зайцу, пытающегося уйти от хищника.
- Не будет больше ни вина, ни вечерних посиделок, ни бесед о наболевшем...
- Я не понимаю... - тэймин машинально стал гладить морду коня, в привычном действии ища успокоения от внезапно накрывшей его необъяснимой тревоги. - А как же Манур?
- Плод оказался не столь сладким, как мне ожидалось... - цыкнув зубом, заявил танг-анчин и потянулся на носочках, заломив руки за голову.
Рука тэймина, трепавшая гриву замерла и дрогнула.
- Что? - он снова тихо повторил недавний вопрос. Задышал чаще. - Ты... Ты врешь, Манур не такая. Она бы никогда...
- Ах, дорогой мой! Все отцы свято верят в силу своего влияния на отпрысков и непорочность последних. Только, видишь ли, чем тщательнее ты будешь оберегать целомудрие потомства, тем выше вероятность того, что дитя с лихвой хлебнет порока, едва поводок ослабнет.
Тэймин, сорвавшись с места, вмиг оказался рядом с Кагором, схватил того за ворот, тряхнул и зашипел в лицо скороговоркой:
- Ты лжешь! Я знаю свою дочь! Она никогда! НИКОГДА! Никогда не легла бы на ложе до схынмизуши*! (помер. дословно - обливание водой - имеется ввиду ритуал схожий с полянской свадьбой.) Не знаю зачем тебе это, но ты врешь! Не верю ни одному твоему слову!!!
- Насколько я помню, вопрос веры всегда был для тебя больным... - сухо процедил Кагор, силой отрывая руки тэймина от своей одежды.
Губы священника задрожали, глаза забегали, руки безвольно опали. Танг-анчин медленно двинулся по кругу, обходя ссутулившегося старика и воздев очи к небу.
- Если б ты только знал, как мне надоело твое нытье... Все эти твои пьяные рассуждения о прежних устоях и падении нравов среди населения... И твои жалкие попытки оправдать свое малодушие за счет обличения чужих пороков...
- Отвали! - рыкнул тэймин. - Ни тебе меня судить!
- Нет? Тогда кому же? - не переставая идти по кругу, танг-анчин постучал пальцем по своим губам, издавая при этом протяжное "ммм-м-м..." и делая вид, что ищет ответ. Остановился за спиной тэймина, воскликнув: "Ах, да! Это ведь исключительно твое право - судить других. Не так ли, "тэймин-без-греха"?" - последние слова он прошептал тому на ухо.
Старик задохнулся от возмущения, явно собираясь высказаться, но Кагор продолжил стальным шепотом вбивать слова в голову священника:
- Не нужно кипятиться, старик. Радуйся, что я сохранил твой секрет, и в Круге Воды до сих пор ни одна душа не знает, о тэймине со стекляшкой вместо намиды...
- Это ты заставил меня ее нацепить! - тяжело дыша и облизывая пересохшие губы, выдавил Кинару.
- И как видишь, оказался прав - не имеет значения, что висит у тебя на шее - вода в твоем хиё нужна людям лишь для того, чтобы смыть дорожную пыль. Ни один из них за многие годы не обратился к "Мамочке" за благословением или хотя бы со словами простейшей молитвы, припадая к чаше, за которой ты так старательно ухаживаешь. Я только ни как не пойму, зачем ты все-таки каждый день выгребаешь мусор из протоки, если в тебе НИ КАПЛИ веры?
Его вопрос, казалось, требовал ответа от тэймина, но он снова не дал тому и слова втавить. Кагор положил свои руки на покатые плечи священника, довлея над ним, будто ворон спорхнувший на извивающегося ужа. Возвышаясь над ним, ответил первым:
- Потому что потеря уверенности в чем бы то ни было, ведет к слабости. А слабость - к трусости. Сейчас ты испуган и недоумеваешь, с чего вдруг во мне такие перемены. И как смею я, на первый взгляд, полностью разделяющий с тобой суждения о ничтожности душ человеческих, забывших о святых традициях и прочия и прочия... корить тебя за то, к чему так долго и бережно сам вел, можно сказать, за ручку? Ведь ты уверен, мы с тобой в этом равны: оба знаем о великом обмане, который каждодневно творят по всей Мурее те, кто называют себя слугами божьими, и оба больше не признаем их права служить совестью и гласом той, кто якобы заботиться о наших душах... Да, все это так, с одной лишь разницей...
Властный голос Кагора полностью подчинил волю и слух тэймина. Слова стегающие сознание, как бич, заглушали собственные мысли старика, а потому он не слышал, как пядь серой стали покинула ножны.
- Я действительно солгал тебе. - сухо подытожил танг-анчин, по-прежнему левой рукой сжимая плечо тэймина. - Ты все еще нужен мне. Потому что в отличии от тебя, я твердо знаю, чего хочу. Точнее, мне нужен не ты, а твой страх и твоя ничтожная, раздавленная душа. В жизни не встречал более жалкого создания. Не представляю, как тебя угораздило прожить настолько никчемную жизнь? Нет-нет, трепыхаться уже поздно. - осадил он дернувшегося Кинару, прижав к себе и закрыв старческий рот рукой. Ударил ножом под лопатку, не прерывая монолога, зная, что еще какое-то время, тэймин будет слышать его. - Но нет, я снова вру. Я прекрасно знаю, что удерживало тебя на краю пропасти - твоя уверенность в непорочности крошки Манур. Ты отчаянно держался надежды, что она не такая, как все. Чистая и гордая... честная... она проживет лучшую, чем ты, жизнь.
Тэймин зажмурился, даже не пытаясь вырваться их хватки. Из-под сомкнутых век проступили набухающие слезы.
- Эта самая большая твоя глупость. Ты знал закон стаи: с волками жить - по волчьи выть. Тебе надо было готовить ее к жизни среди порока, а не тешиться своими выдумками, будто твоя девочка, твоя драгоценная Манур сможет выстоять против безнравственности мира, словно скала против шторма. Ты прекрасно знаешь, что даже скалы рушатся под натиском силы.
Кагор отпустил старика и тот рухнул ему под ноги. Последние слова танг-анчина долетели до нас уже сквозь темноту, затопившей его сознание:
- Что уж говорить о столь хрупком и слабом создании, как человек...
Комментариев нет:
Отправить комментарий